Погода в Одессе
Сейчас от +24° до +30 °
Днем от +30° до +31°
Море +25°. Влажн. 63-65%
Курсы валют
$27.12 • €30.72
$27.75 • €31.45
$27.70 • €31.40
  • Обзор одесских соц.сетей:
За Одессу
Одесса в словах и выражениях

Желудочно-духовные капли

Воскресенье, 24 мая 2020, 11:38

Вадим Кигель

ГЛАВА XI. И ВСЕ БЫЛОЕ…

Возьму на себя смелость сказать, что после обильного поедания солянки и последующей похмелки, ваш желудок, кроме сытого урчания, никаких других звуков не издает.

Посему, давайте, как и предложено было, возбеседствуем!

Начну.

Я. Не. Люблю. Одессу.

Вот. Сказал.

Но… Добавлю.

Сегодняшнюю.

С ее облупившимися и перекошенными, как от инсульта, бывшими архитектурными жемчужинами, с ее падающими на головы, засраными голубями балконами и вечной нудьгой жильцов перед телекамерами местных канальчиков, что ЖЭКи (которых, вроде, уже нет) ничего не ремонтируют, а самим собраться, скинуться, крышу текущую починить над собственной, ПРИВАТИЗИРОВАННОЙ квартирой — нашли дураков!, с улицами, где не пройти из-за ям и рытвин, а ко всему еще — из-за машин, не раздумывая бросающимися, как Матросов на амбразуры, едва освободившиеся от других захватчиков, тротуаров, с грязнющим в дождь и пыльнющим в сухую погоду Привозом, где уже днем с огнем не найдешь милую бабушку с Дачи Ковалевского, торгующую степными помидорками, клубничкой или огурчиками со своего огорода, а наткнешься лишь на нагло обвешивающих тебя перекупщиц и перекупщиков, торговаться с которыми не только бессмысленно, но и опасно: поднимут ор такой, с такими словами и эпитетами, что не только пожалеешь — век помнить будешь; с вонючими «богданами» -маршрутками, под управлением злобных шоферюг с бацающей в их кабинах музыкой и постоянными телефонами в руках, с чужими названиями улиц, ТРИЖДЫ уже за последние пару лет поменянными, а на хрена???, с перекошенными от злости лицами прохожих, с псевдо-еврейско-одесским говорком типа «ой, ви мене послушайте сюда», но при этом с никуда не девшейся у БОЛЬШИНСТВА неизбывной ненавистью к евреям и постоянным бурчанием — «жиды виноваты», да очень изредка: интеллигентско-примеренческим: «а я к евреям нормально отношусь, у меня даже есть друг один — еврей»; с постоянными теле— и трамвайно-троллейбусными разговорами о политике: о Юле — та она ж воровка, у ей дома мильярд, о Порохе — та он же жид, шо с него возьмешь, и этот — Яйценюк — тоже, за Гройсмана уже не говорю!, вот при Януковиче — а шо Янукович? шо Янукович? ну да, вор был, но и другим давал украсть; и гривня по 8, а еще Зеленский — клоун, и кажись, тоже еврей, — но за «гречку» все равно проголосуют, вот ведь странные люди; с опостылевшими рекламами на «билбордах» — как у «их, на западе», но абсолютно лживыми и неправдоподобными, с переклеенными сроками годности в магазинах на упакованных продуктах или распродающимися гривен на двадцать дешевле из-за уже начавшейся агонии оных; с бабушками в магазинах, покупающими одно (!) яйцо и отсчитывающими копейки за самый дешевый вчерашний хлеб; с необъяснимыми ценами в ресторанах — дороже, чем в Нью-Йорке или Париже порой, но все равно полных «отдыхающими гостями» и равнодушными, чаще всего абсолютно ничего не понимающими ни в еде, ни в том, что им за «это» деньги платят, — а потому хоть спасибо за чаевые скажи, дурак! — официантами — приезжими мальчиками-девочками из близлежащих сел, в Одэсу, на заработки; с «Поршами» и «Мерседесами», несущимися зачем-то по колдобинам перекопанных и десятки раз перезамазанных недоукраденным асфальтом «дорог» на ненормальной скорости от светофора к светофору, при том, что и проехать-то всего метров 100 до очередного «красного», с разваливающимися на ходу полувековыми пердунами — «жигулями», объезжающими в погоне за клиентом — или просто, а крутой я! — трамваи С ЛЕВОЙ стороны, и трясясь, пыхтя и подванивая, навстречу идущему и трезвонящему во все трамвайные колокола, другому старичку, пра-правнуку пульмана; с необъяснимыми ценами на многоэтажные коробки-клетки, вырастающие с невероятной скоростью на месте бывших, покрытых влажной зеленью, санаториев и — в стране война — попробуй купи! с ценами за метр, как на 5-й авеню; с редкими платными пластмассовыми кубиками-туалетами (вчера по 3, а сегодня уже по 5 за «попис» или за «покак» — доллар подорожал!), на которых почему-то написано «Одесса наш дом».

Я не люблю постоянное невразумительно-горделивое упоминание о ставших экспортными — чуть ли не за валюту — Мишке Япончике, Соньке Золотой Ручке, Фроиме Граче и прочих бабелевских персонажах, и чуть-что — а вот в Одессе жили-бывали Катаев, Паустовский, Вера Инбер, Уточкин и кто там еще, наши улицы верно хранят следы шагов Пушкина… Какие на хрен следы Пушкина? Тут Князик «тень» Пушкина из камушков выложил было на Дерибасовской угол Ришельевской, так разъяренные «борцы» за честь поэта, митинг устроили: как можно, тень ногами попирать! Уговорили их… Можно. А через пару месяцев пришли монтеры-электрики и просто, взяли, да и столб аккурат в правое предплечье поэта встромили… Потом, правда, кто-то умный напрягся, и столб перенесли…

Он жил тогда в Одессе пыльной… Видимо, в его честь, по сей день все грязью невероятной и покрыто.

Следов прошлого много. Это правда. Но затоптанных… Миллион, вроде, а если ног по две — то и того больше. И топчут, топчут.

Пронзительно красивый кусочек старой Одессы вокруг Оперного и бульвара, чуток Пушкинской, начало Ленина (где у Ленина начало? Правильно — на Ришельевской), памятник Екатерине и улицы, в честь ее, матушки — всё!

А дальше — веселая толпа турок, раскурившая свои кальяны на Дерибасовской угол императрицы, их громкое, манящее, гортанное: «Наташя, иди к меня», туристы из Мелитополя, Запорожья и товарища Кропивницкого (в девичестве Кировоградского) шумливая стайка которых клюет что-то за столиками воняющего пережаренным маслом Мак Дональдса, напротив не тронутого застройщиками (пока!) горсада…

Но кончится лето и город умрет.

Похолодает, все отсыреет и затуманится.

Город станет похож на стол после ухода гостей: скатерть белая залита вином, везде крошки, где-то валяются бутылки и кульки, разбита бабушкина любимая ваза и заблудившийся гость храпит в тарелке с недоеденным оливье, по-прежнему любимым народом.

А потом свалится, как всегда неожиданно, на голову зима.

Снег, например, не убирают, ждут пока растает. А растает — потоп, как, впрочем, и от дождя, зарядившего с утра и вспомнившего с проливной радостью, что ливневку здесь все время ремонтируют, ремонтируют, а фиг вам — все равно затапливает!

Пушкин? Сегодняшние жители Одессы, заместившие и заменившие уехавших и умерших, книг не читают.

Говорю, испытав на собственном опыте, не просите доказательств — их тыща. И перечислять не буду — сами знаете. Это новое поколение — не говорю о десятке тысяч исключений, тьфу-тьфу — не очень образованных, жадных, вороватых, наглых и ни в грош не ставящих то, что звалось «культурой» — переняло «из телевизора» почему-то все самое низкопробное, что было и есть на ненавидимом ими, но куда очень хочется свалить, Западе.

Столбы пестрят объявлениями о помощи в иммиграции, поиске партнеров по свингу, набору девушек и юношей в клубы стриптиза, танцам на шесте. На стенах домов — адреса проституток с телефонами (для бывших одесситов: это вам не «Клара Будиловская — сука!») и — ссылки на Telegram или e-mail, по которым можно связаться и прикупить — «бошки» — так теперь называются какие-то наркотики…

Я, увы, не воспринимаю всерьез тот «одеколон» — одесскую колонию — так когда-то называли уехавших в Москву одесситов; теперь этот «одеколон» разлился, вышел из берегов и расплескался по всему миру — и пахнет оттуда тоской по былому… И всё пытаются воскресить, воссоздать, оживить ссохшуюся, мумизированную пуповину, тянущуюся назад, к Одессе — маме.

Сюда (и ко мне тоже, я ведь вернулся, Одесса!) приезжают бывшие. «Иногда они возвращаются», как вы знаете…

— О, здесь я жил. Тут мы с ребятами на пляж ходили. Здесь была рюмочная. А пиво «Жигулевское» по 22 копейки купить можно? Кровянку хочу, борща с пампушками. Класс — «сало в шоколаде». Бички! А что, скумбрии нет? Почему?

Да потому, что просрали. В Турции, в том же самом Черном море, через дорогу есть, а тут нет.

И, кстати, во всем мире, ВО ВСЕМ, никто не продает ни кровянки, ни сала, ни зельца-шмельца, ни всего остального «домашненького» с прилавков, без холодильников, без, извините, мытых рук — потому как помереть можно! От сальмонеллы, кишечной палочки и прочей заразы. Вы говорИте — они там санитарный контроль проходят? Гм. Обращайтесь к г-ну Станиславскому почаще, ладно?

Не померли еще.

Еще…

Проходит день-другой, максимум третий…

Всё. Больше здесь делать нечего.

А наш знаменитый оперный? Лучший в мире. Второй после Вены? Да-да, знаю, но я в него и тогда не ходил, когда здесь жил.

А музей на Короленко, пардон, Софиевской?

— Да-да, мы про Ройтбурда читали. Мутит он что-то, картины подделывает.

— А музкомедия?

— Так ведь похоронили уже настоящих артистов… Крупник, Дембская, Сатосова… Вот недавно и Барда умер. В Лос — Анджелесе. Один из последних могикан… На кого ж ходить-то?

А? А? А? Да, да, да.

Вот еще в Клуб Одесситов зайти, там, говорят, Жванецкий бывает. Наш Жванецкий. Он к нам приходил, домой в Торонто, когда гастролировал, я с ним за столом рядом, вот как с тобой сейчас.

И все. А что тут еще делать? Аркадию изуродовали, мОря за кабаками не видно, да и вода там грязная, вся в тине. А, да — был в «Итаке», 200 долларов оставил, до сих пор не пойму за что. Приеду. Как-нибудь. Но не скоро. Не жди. В мире еще так много интересного. Надо успеть посмотреть… А Одесса, она… жалко, нету ее больше…

Нету ее. Нет нас (меня, конкретно) в ней жившим и знавшим ее, любившим и бывшим ее составной частью. Нет уюта. Нет слова, объединявшего не по географическому принципу, а по сущностному.

Мы, (упаси боже, не обобщаю) — Я — были одесситами. БЫЛИ. А теперь тут просто живем…

С нами рядом здесь сейчас живут ДРУГИЕ. Они тоже называют себя одесситами. Но их я не люблю. В моем воспаленном (видимо после селянки с похмелкой) воображении, они предстают чем-то вроде синих джеймсо-камероновских аватаров, чаще всего одетых почему-то во все черное и узкое книзу, на босу ногу, с длиннющими большими пальцами обеих рук, которые (пальцы эти) бегают, бегают с невероятной скоростью по экранам смартфонов и на вопрос: «откуда вы, кто вы, на что вы готовы?» отвечают: та з Одэсы мы, з мамы. От ща, заработаем бабла, та й дальше рванем.

…Выговорился. Полегчало. Но уже слышу бегущее за мной по изуродованному всемогущим «Зелентрестом» Французскому (бывш. Пролетарскому) бульвару: «А на хрена ж ты вернулся, гад этакий, если тебе всё тут не нравится? Вали к себе обратно, в свои Америки, Израили, Канады (и тут они остановятся, потому как не знают, куда еще валить можно, не доучили)!

А я отвечу, как ни в чем не бывало: «А вот это уже мое личное дело. It»s personal!» — как научили отвечать в стране, знающей не понаслышке о таком феномене, как право, свобода, и прочие либерально-демократические глупости.

Или, по-левински прищурив глаз, сдвинув набекрень кепку-бейсболку с надписью «Madэ in Odesa», (причем обязательно — с одним «s») скажу: «Может меня сюда специально забросили, чтоб вам глаза раскрыть на то, в ЧЕМ вы живете?»

Может, осознав, вы прочитаете книжку.

Лучше хорошую, такие есть, сам читал. И сейчас читаю. А там, в книжках, в принципе, написано, как жить. И что делать.

Что ценить, кроме бабла. Что любить, кроме бабла. Зачем жить, кроме бабла.

И начнете развивать в себе особый мускул. Душевный. Что дополнит вашу жизнь совершенно зае… неиз….

…Прошу прощения, мне мой внутренний цензор звонит:

— Алло! Да, я, кто ж еще? Понял, не дурак. Кончаю пи*деть. Выводы делать? Делаю.

Давайте же вспомним мэтра и Гурмана в Законе Е. М.: «Не нравится — не ешь».

Вот так вот.

Так что: «revenons à nos moutons».

Ведь выбор блюдей в следующей главке таков:

— баранина новозеландская (rack of lamb) на подушке из листьев салата «месклан» с соусом владиковским;

— лосось, запеченный в фольге с рисом (по-моему).

Голосуй, братва! Будет жратва!

А за жизнь мы еще пообщаемся!

Если не депортируют.

 

ГЛАВА XII. О ШАШЛЫКЕ ЗАМОЛВИТЕ СЛОВО

Сказать честно, гости дорогие, планировалось так: в этой главке съесть «main dish» — главное блюдо по вашему выбору («rack of lamb», т.е. седло барашка или запеченный лосось), а к следующей — XIII — разобраться с десертом, после чего предложить вам сказать «спасибо этому дому» и пойти к другому.

Но. Человек предполагает, а одесский «Инфоксводоканал», или как он там еще, располагает. Взяли, да и отключили всему городу воду «в связи с необходимостью». Кому необходимостью? Мне? Мне не надо. Вам надо без воды сидеть? Тоже сомневаюсь…

Помните фильма «Жажда»? Надеюсь, до этого не дойдет — цистерн не хватит.

И что теперь? Стою я с окровавленным ножом на кухне, весь в фартуке, а вода — йок!

Но голь — гель — в общем, КигЕль на выдумки хитра. Вытер руки о вышеупомянутый фартук, взял компьютер, и пошел гостей к столу созванных, веселить. Как тамада какой…

О! И раз я про тамаду вспомнил, расскажу-ка я вам о шашлыках.

Было это… Нет, не так. Когда я… Нет. Однажды… О!

Однажды, в те далекие-далекие времена, когда существовал портвейн «Агдам» и три семерки, когда стакан вина в «Оксамите Украины» стоил столько, сколько сегодня даже кулек семАчек не стоит, а я был еще относительно молодым и так же относительно здоровым, у меня была машина. Новенькая, темно-синего цвета, «Лада-2103». В те годы иметь машину — это было о-го-го! Да еще новую.

ПризнАюсь: фиг с два она у меня была бы, если б не дошла ветеранская 10-летняя очередь то ли моего тестя, то ли моего папы — тут память меня подводит — на этот дефицит. Но главное — это произошло!

Машину водить я научился еще в 18 лет, будучи сосланным за грехи национальные, в Измаильский педин на предмет поступления в оный, с целью последующего возможного перевода обратно в Одесский Университет.

Туда я поступил. Там меня научили: стрелять из мелкокалиберной винтовки с диоптрическим прицелом, играть в настольный теннис не «по-китайски» и водить огромный военный МАЗ-трёхтонку, который, если глох посреди улицы в связи с не вовремя отпущенным сцеплением, то надо было заводить его обратно огромной ручкой-кочергой весом килограмм в 10. Именно поэтому я быстро разобрался с проблемами «заглохания»: был слаб и, видимо, хитер.

За что был впоследствии-таки переведен в ОГУ.

Так что.

Права у меня были. А о новой машине я всегда мечтал. И к этому времени уже прошел тернистый автопуть от горбатого «Запорожца» — до чуда из чудес — плоской «мыльницы», по-моему, ЗАЗ — 968 или что-то похожее.

Короче. В то время бытовало «профессиональное» мнение — машину надо обкатать. И не по городу, с частыми остановками. А лучше — по трассе!

Со своим тогдашним другом Яном мы решили: если уж обкатывать, то с пользой не только для машины.

И постановили: едем в Грузию и Армению.

Сборы в то время были, ох, какими недолгими. С собой были взяты: «сайра консервированная» — 5 банок. Колбаса «московская» — одна палка. Бутылка коньяка «Арарат ***» — 3 шт. (предназначалось для подкупа встретившихся на пути гаишников) и водка экспортная, с откручивающейся (о! это был дефицит тогда!) пробкой «Посольская» — 2 шт. (для нас). Термос с растворимым кофе — 1 шт.

Хлеба, кажется, не было…

Далее. Была куплена «крестовина» (запасная), коробка распределителя зажигания (запасная), жиклеры для карбюратора (запасные) и комплект свечей Бош.

Те, кто в те годы водил, меня поймет и вопросов задавать не будет. А остальным — и знать этой фигни не надо.

Что, вдвоем поедем? Ян машину водить не умеет, разве что ножичек в кармане носит, и в случае чего сможет, как уверяет, за нашу девичью честь постоять.

Задумались. И вспомнил я. Ведь есть же у нас друг Феликс. Позовем и его. И будет это — наша опора и защита, если не поддона, то хотя бы в случае поломки.

Дело в том, что он работал на одесском ВАЗе. Неважно, что приемщиком. Важно, что на складе. А приемщик на складе ВАЗа в те годы, о, это я вам скажу — ба-а-альшой человек. Ну не меньше чем член, скажем, какого-нибудь обкома или бери выше — ЦК!

Итак, я — за рулем, Яня-штурман, Феля — козырь в рукаве, он же, по-совместительству, нарезатель бутербродов и наливатель кофе из термоса.

… Вот пишу я сейчас об этом и сердце щемит. Один умер, другой в Америке, я — здесь, в Одессе. А тогда…

Впереди было всё! Весь мир! Поцы мы без страха и упрека! Поехать через полстраны, по ТЕМ дорогам, с запасной крестовиной и парой бутылок коньяка! Мечтатели, блин.

Поехали. Долго ли, коротко ли, дорога вьется, а оказались мы у знаменитого озера Севан. Такой трассы я в жизни не видывал… Гладкая, ровная, широкая. Нога сама собой на газ сильнее давит.

«Едут и смеются, пряники жуют» в общем. Вдруг, из засады-подворотни — страшный великан! Не рыжий, но усатый — как таракан. И палкой своей гаишной машет — к ноге, стоять!

Перепугались мы. Остановились. Спутники мои в кабине подальше забились, в сиденья поглубже вжались. Продолжим ассоциацию? «Волки от испуга скушали друг друга. Бедный крокодил жабу проглотил. А слониха, вся дрожа, так и села на ежа.»

Стуча зубами, с подготовленной трешкой в правах и бутылкой «Арарата», завернутой в бумажку, выхожу и иду к нему…

Стоит он себе спокойно, возле мотоцикла своего серо-голубого с коляской, и надпись на нем внушающая почтение и страх — ГАИ.

Стоит и ждет.

Подхожу. Он фуражку снимает, лоб потный платком промакивает, фуражку обратно и:

— Сэржант Карамян! Дакумэнты!

Я послушненько…

— Ти куда так торописся? — с акцентом сержант Карамян вопрошает:

— Да вот, хотим с друзьями красОты родины нашей необъятной посмотреть, чтоб рассказать потомкам о ее чудесах, особенно о земле армянской, — пытаюсь польстить.

— А Едыте откуда?

— Из Одессы.

— Из Одессы??? А-ну садысь обратно в машына! Слэдуй за мной!

Тяжело волоку гири ног в машину.

— Ну что, ну что, — спутники перепуганные интересуются.

— Не знаю, наверное, в тюрьму везет, — ободряю их.

Едем. Впереди сержант Карамян на мотоцикле со включенной мигалкой, мы следом. Даже понравилось: как кортеж правительственный!

Проехали километров двадцать. В сторону Еревана.

Вижу — сержант притормаживает и мне машет, мол тормози. Вокруг ни души, только лесок какой-то.

Расстреливать будет?

Карамян:

— Виходи из машина!

Выхожу.

— Нэт, всэ виходи!

Яня с Фелей бледные, но гордые…

— За мной иды!

(Каламбур какой получился. Имелось ввиду «иди»)

Идем. И открывается нашему глазу полянка. С ресторанчиком из бревен. Со столом человек на 50, тоже из бревен сбитом. И еще с одним «тараканищем» с широкой улыбкой и распростертыми объятиями шагающим нам навстречу.

— Это Гамлет, муж сестры, — небрежно отмахивается от объятий сержант.

— А это — он показывает на нас — из Одэсы!

Через пол часика, еще не очень пьяные, мы — лучшие друзья.

Оказалось, что у Гарника (кстати, в переводе с армянского барашек, как все закручено, а?) — брат в Одессе служит. И все, что ему, Гарнику, от нас нужно — это братику позвонить, привет передать, и чтоб — если надо — было бы ему, братику, куда и к кому в дом на пару минут зайти, уют и тепло почувствовать.

Ели мы и пили, пили и ели, пора бы и на ночлег.

Садится Гарник за свой мотоциклет, включает мигалку:

— Поехали!

И привозит нас к себе домой. В село Ланджазат, Арташатского района. Это я надолго запомнил. Потому что наутро выяснилось: мы в знаменитой Араратской Долине.

Перед нами — две горы, вершины которых затянуты прозрачной дымкой. Арарат?

«На горе Арарат растет красный виноград!»

Враки. Не растет. Во-первых, их, этих гор, две — Сис, побольше и Масис — поменьше. И находятся они… в Турции, через границу. А тогда Турция для нас была, как для некоторых Америка сегодня: далекая и капиталистическая.

Я бы не стал утомлять вас всеми этими деталями, если бы мы не попробовали там шашлык.

По определению Википедии:

Шашлы́к (крымско-тат. шишлик, от шиш — вертел) — изначально блюдо из баранины мелкой нарезки, нанизанное на шампур и запеченное на древесном угле в мангале; при этом возможно применение маринада от простейших специй — соль, чёрный перец, уксус, до сложных многокомпонентных составов, требующих особого приготовления. Позже название «шашлык» в русском языке распространилось на блюда из свинины, птицы, рыбы, овощей, приготовленные тем же способом.

Кто ж этого не знает? А вот, что мы ели у Гарника, назвать шашлыком было бы слишком просто.

Мне все время подливали коньяк — и не тот несчастный трехзвездочный «Арарат», что мы везли с собой, а «Ахтамар» из каких специальных разливов, так что я только потом узнал, что их — шашлыков — было два варианта.

Первый. Тушки каких-то краснокнижных птиц, собственноручно подстреленных вчера хозяином на охоте в горах, замаринованными мамой его каким-то особым способом и запеченные в армянском тандыре.

Второй — свинина, никакая не баранина. Сочная, нежная, пахучая, вкусная. Здесь рецепт попроще.

Свиная шея. Кусками. Много лука. Соль-перец. Всё. Никаких там минеральных вод, никакого вина, не дай бог, уксуса.

Мясо маринуется в себе, в соке лука. Час, максимум полтора. И потом на мангал, гриль, что есть. Необыкновенный вкус шашлыку придаст уголь из виноградной лозы, можно вишневого дерева.

Огонь — НЕ ВРАГ ШАШЛЫКА! — не вздумайте обливать водой или какими-то смесями.

Просто переворачивайте шампуры — шиши — вовремя. А в мире — каждый мужик, готовивший когда-либо шашлык знает, что такое вовремя!

За минут пять, до того, как снимать с огня будете — накройте все это шашлычное поле развернутым лавашом, как крышкой. Мясо от этого сочнее будет.

Вот это мы ели. И все остальное пили. Много.

А наутро, я задал Гарнику вопрос:

— Вот у тебя трехэтажный дом (это все только с утра разглядел), под домом сад (мама гвоздики выращивает), вон, во дворе мраморные плиты лежат для памятников (брат работает), вижу пару «жигулей», «Волга» — а ты всего лишь сержант…

— Как же твой начальник, какой-нибудь майор или полковник живет?

— В двухкомнатной квартире, ну, если поднатужится очень — в трех,— ответствовал сержант милиции.

Мы расстались с Гарником. Вернувшись в Одессу, позвонили братику. Он часто приходил к нам в гости. Подружился с моим сыном. Потом, как-то летом, вместе со своей огромной, человек на 15 семьей, Гарник приезжал к нам, на дачу в Одессу, где уже мы кормили его варениками с вишнями с нашего дерева — ничем другим накормить такую ораву было невозможно, но им все равно все нравилось.

А однажды, уже пару лет спустя, в дверь позвонили.

Совершенно незнакомый человек, явно восточного вида.

— Ти Владик?

— Да, — кивнул я.

Он протянул мне записку.

«Сдэлай иму как мине. Гарник» — было написано там.

До завтра. Может включат воду. Или отключат свет… Прорвемся!

ГЛАВА XIII. МОЙТЕ РУКИ ПЕРЕД…

Ур-ра! Включили воду! Правда, не в 8 вечера, как обещали, и не в 10, как поправлялись попозже, а где-то далеко за полночь, когда всякие канализационные лешие, стоякОвые барабашки и прочая, веками немытая нечисть, уже приготовилась начать свой безудержный шАбаш!

Я уже начинал слышать сквозь тревожный свой, чуткий, сомневающийся — снится, не снится? — старческий сон, этакое завывально-загогульное: «Чш-ш-ш… шпят… кашшется… шутишшшь? … што ты… у-у-у-ше завонялишь… беж водишки, болежные, авошь…»

— Кыш-кыш, гнушота! — взмолился я на их языке, чтоб понятнее им было, натягивая простынку под подбородок, так что только белки глаз моих полыхнули ночничковым огнем. — Нам воду скоро дадут, вот вам!

И не нашел ничего лучшего, как продекламировать:

«Надо, надо умываться по утрам и вечерам,

А нечистым трубочистам — штыд и шрам!»

Они завыли в трубах, загоготали в раковинах, забулькали в унитазах.

— Извиняюсь, — поправился я — стыд и срам!

— То-то же, — прогрохотало Нечто в ванной и из открытых вчера с робкой надеждой хоть на каплю живой воды, захрипело, забулькало, заурчало страшно, и вышел оттуда сначала то ли пар какой, то ли огонь дьявольский, потом кашлянуло, чихнуло — и… разверзлись хляби жилкоповские, «инфофокс(к)анальные»! Побежали, потекли, сначала весенними ручейками, только пробившимися из-под высоких гор одесских, матёрых, покрытых вековыми отложениями мусора и потому, видимо, превращенные в какие-то тоненькие, ржавенькие струйки, с кусочками то-ли стронция, то ли меди, времен Очакова и покоренья Крыма, когда последний был и «ненаш», и «неих», то ли… а тут я остановлюсь, чтоб не угодить опять в очередную временнУю петельку.

В общем, пошла вода.

И я подумал. А не рассказать ли вам, милые фейсбуковские сотрапезники, о бане. Кто о чем, а немытый — о бане, м-да.

У каждого она своя. Как и вкусы. Как и вовремя сформировавшиеся или украденные у кого-то мнения. И нечего, мол, со своим свиным (некошерным (я прав, г-н Б-ский?) рылом, в наш «ох, потный ряд».

Ничего каламбурчик получился, да?

Но. Если я и расскажу конкретно о нашей бане, то только в связи с тем, что мы там оч-чень-но вкусно кушаем.

Некоторые из присутствующих уже обратили, наверное, внимание на пару-тройку фотографий, горделиво выставленных в нашей с вами группе «Кушать Поддано!». Это оттуда.

…Ах, это не еда, это песня.

Берите выше, впрочем. Это симфония.

Исполняемая заслуженными, о нет! — заслужившими право ходить в эту баню, «Из — бАннейшеми» из «Из — баннейших», почетнейшими (это те, кто по четным неделям ходят, так как больше 12 сердито-грязных и суровых мужиков туда не помещаются) из понечетнейших (тут вы поняли, да? — 1-я и 3-я неделя).

Художественный руководитель и дирижер — Александр Л., победитель международного конкурса парильщиков «А поворотись-ка, сынку», золотой кавалер своей, вот уже почти полвека, терпящей все это, супруги, неоднократный победитель кулачного спора «моя баня — лучшая в Калифорнии».

Аран — жировка, и чем жирнее, тем больше хочется, — Гурман в Законе 1-й степени, автор легендарных изречений «Не нравится — не ешь» и «Ты, Владик, такую х**ню говоришь!», обладатель права посещать КАЖДУЮ баню (а не только два раза в месяц!), поставщик замороженных продуктов для дворов их японских величеств и китайских императоров — Евгений М., больше известный в определенных им же кругах, как Евгений Иваныч.

Солируют, коптируют, маринуют, вялят и своими корявыми зуботехническими и скальпельно-натруженными ручками орудуют, — даже холодец приносят, супы необыкновенные варят и водки заморские доставляют — все, кто имеют честь быть в состав оный включен.

Про процесс парения, предшествующий всему, о чем я сейчас поведаю вашему слюноотделению, говорить, наверное, не буду. Хотя…

Сказано: у каждого он, этот процесс, свой.

Как секс. Как любимая поза в кровати. Как «голова болит». Как «почему ты на меня внимания не обращаешь?» Как «ты меня любишь?» Как «А кАк ты меня любишь?» Как «Я это уже второй сезон ношу, на кого я похожа?» Как «А Иркин муж ТАК с ней не разговаривает» Как «Не смей на меня орать» Как «Почему ты молчишь, тебе нечего сказать, да?» Как «Я тебе всю жизнь отдала, а ты…» Как «Говорила мне мама» Как «И на что ты свою жизнь потратил, а мог бы как …».

Упс. Это из другой жизни и другого времени. И ко мне вообще отношения не имеет. Чисто (!) авторская импровизация.

Что имеет? Первый пар.

…Еще не брошен на раскаленные угли ковшик с разведенным там эвкалиптовым настоем или пивком, еще сухо в парилке и плавно-жарко, еще можно забраться на полОк и сидеть там, как воробышек на жердочке, не скукожившись, не прижимая колени к подбородку, не кряхтя, и не прикрывая нос и рот ладошками, дабы не заглотать живьем этот огненный шар жАра.

И уже потом, когда тело, медленно плавясь, привыкнет, распластается, разнежится на полочной плоскости пахучего дерева, сказать дружку своему, в тот момент — самому любимому и дорогому существу на свете — «ну, подбрось чуть-чуть».

И он подбросит. Вода, шикнув на раскаленные угли своим утихомиривающим «пшшш», превратится в пар и божественный аромат, поднимающийся все выше и выше, аж под потолок парилки, а оттуда, рассыпавшись на мельчайшие капельки редкостного бальзама прольется живительными крапинками на твое, уже и так живущее в небесах тело, и в этот самый момент дружок твой понимающий, проведет кончиками листьев эвкалиптового или пусть даже дубового веничка, не березового пока еще нет, нет, по твоей спине — от пяток до затылка. И ты вздрогнешь, кожа твоя, как у лошадки породистой волной пойдет, и ты найдешь в этом момент ответ на самый главный мужской вопрос «а что же все-таки чувствуют женщины?»

А он, этот гений дружбы, этот властитель жара и пара, души твоей, и сиюминутно, — нет навек! — отданной ему жизни, склонится над твоим беззащитным, но так страждущим этого банного насилия телом, начнет, ускоряя движения, разгонять скопившиеся паровые облака опять-таки вперед-назад, вперед-назад, пока не станет о-о-очень горячо и он, неожиданно — ну кто ж такого от друга ждал??? — уронит огненный паровой утюг тебе на спину, прямо на поясницу, да еще с победным криком: «А-а-а!»

И ты тоже заорешь «А-а-а-а-а!», но еще дольше и громче, чем он и — ну кто бы мог до такого додуматься! — скажешь: «давай, подбавь еще!»

Ну что я вам рассказываю? Сами знаете.

Вываливаетесь вы, наконец, разгоряченно-изнеможённый из парной, в предбанник. А в нашей бане он размером с коммунальную «однушку» будет.

И бряк — в кресло отдыхательное, или на диванчик, отдыхом проморенный. Сил никаких. В голове — звон и пустота. На губах улыбка: блаженная и дурацкая.

— А в бассейн? — требует хозяин.

— Та не, мне и так… — пытаюсь отбояриться.

— Давай, давай, не ленись.

И ты плетешься на улицу, к бассейну и плюх туда, в холодную — а говорили тепло, тепло! — воду! И дыхание перехватывает. И как рыба на берег выброшенная… Скорей, назад, домой, «на зимние квартиры».

Вбегаешь обратно в парную и сам уже, безо всякой помощи, плюхаешь ковш на угли.

Бах! Еще. Ба-бах! И тебя снова окутывает парной, огненный, тугой кисель горячего воздуха, который проникает в тебя тысячей иголочек и булавочек. Но тебе уже не боязно, тебе прыыятно. Ты берешь в руки веничек, скромно ждавший тебя в парной, он уже немного жалок, сник, листики его обалденской (или обОлдинской?) осени чуток опали, а веточки потеряли былую юношескую упругость, и уже сам, без чьей-либо помощи, залихватски похлопываешь, постукиваешь себя то здесь, то там, по местам, которые сами об этом просят.

Вот теперь действительно всё.

Ты выходишь из парной, накидываешь халат (в приличном же доме находимся!) и становишься к барной стойке, где тебя уже ждет «нулевой тост».

Это традиция. Чтобы не ждать, пока все соберутся после работы: кому-то далеко ехать до бани. Чтобы утолить жажду «уыпить уодки» после парной. Чтобы, естественно, эту «уодку» закусить.

Подошли к самому главному.

Ответственный за производство водки — хозяин. Он сотворяет нечто из святого первоисточника — т.е. водки от производителя, добавляя туда перец, чеснок и еще что-то — «авторский рецепт».

Затем назначенные Генерал-Гурманом «закусочники» режут на квадратики черный хлеб. Часть мажется маслом, часть горчицей. На масле будет тюлечка пряного посола. С лучком. На горчице — сало. С чесночком.

Торжественный момент наступил. Водка разлита по лафитничкам.

«За тех, кого с нами нет» — вот он наш нулевой.

Увы, с годами нас становится все меньше… Помним. Вспоминаем. Не чокаемся.

И тут же по второй. А вот теперь можно и подождать.

Гурман в Законе разделывает огромную копченую рыбину, раскладывает куски на оловянные блюда. Подмастерья-старикашки, типа меня или чуть более младшенькие поварята, моют овощи, срезают хвостики огурчиков, редиски, готовят к смерти еще ничего не подозревающий об этом зеленый лучок.

В кастрюльке, изнывая от соприкосновения с растопленным маслом, млеет молодая картошечка с чесночком и укропчиком.

Аппетитно подпахивают в унисон соленья: огурчики, помидорчики, капустка.

Кто-то, не выдержав, хватает кусок хлеба со стола и тут же следует гневный и строгий окрик:

— А ну, положь! Иди лучше попарься!

Идем. Но парилка уже нет. Как бы вам объяснить? Лишена девственности, что ли…

Еще немного, еще чуть-чуть… Последний миг, он трудный самый.

И вот, наконец.

К столу! Он накрыт. Тарелочки, вилочки, рюмочки, вся подготовленная закусочка, водочка, пивечко, хлебушек.

12 пар ног — летят, 12 пар рук хватают, 2-3 из них разливают водку. Им доверено.

У каждого свое место. Кроме хозяина. Он то тут, то там… Бедняга.

Традиция такова, что случайно оказавшийся здесь гость (такое бывает частенько) — можно раньше было спросить у Райкина, Никулина и других увы, покойных, знаменитостей, а теперь у Шуфутинского, Дунаевского, (хотел сказать и Любы Успенской, но спохватился) и т.д., — должен сказать первый тост.

Кто не знает — начинает нести околесицу, про то, как он благодарен, как ему повезло, что его пригласили, что… а оказывается все просто.

Все ждут, чтобы он сказал сакраментальное «С легким паром».

Уф… Сказал, наконец. «Хай чабан, уси гукнули». Чабан тут естественно ни причем, но уж слово очень точное — «гукнули». «С легким паром» — все гукнули и ледяная водка провалилась в ждущие ее с нетерпением уже отлуженные глотки.

Жрем, как не в себя, как будто впервые в жизни… Но очень хочется. Хряп водки — и рыбку, и помидорку, и огурчик хрустящий, и догоняешь это все картошечкой, а потом туда лучка зелененького и сидишь, откинувшись на спинку стула, и смотришь на всех любовно-осоловело, и так тебе благостно….

…Что-то разговаривать уже совсем расхотелось. Осоловел. Давайте в следующий раз, а?