Погода в Одессе
Сейчас от ° до °
Утром от ° до °
Море +°. Влажн. %
Курсы валют
$26.81 • €31.89
$27.75 • €31.45
$27.70 • €31.40
  • Обзор одесских соц.сетей:
За Одессу
Одесса в словах и выражениях

В день окончания войны

Понедельник, 25 января 2021, 16:33

Евгений Голубовский, Иван Рядченко

Обычно в рубрике «За Одессу» мы публикуем стихи именно за Одессу. Но сегодня мы решили отойти от этой традиции и напечатать одного из самых одесских поэтов Ивана Рядченко. И хотя формально — они не о нашем городе, в каждой строчке чувствуется его присутствие. Слово вице-президенту Всемирного клуба одесситов, журналисту Евгению Голубовскому.

Сегодня день рождения одного из поэтов военного поколения Ивана Рядченко.

Думаю, не нужно объяснять, что значило родиться в 1924 году, в 1941-ом исполнилось 17 лет, мало кому довелось остаться живым…

Ивану Рядченко повезло. Путь от Сталинграда до Праги. Начал войну солдатом, закончил лейтенантом, дважды тяжело ранен, один раз на Курской дуге, но возвращался в свою часть…

Первое стихотворение опубликовал в 1940 году, в газете «Моряк», первая книжечка вышла сразу после войны. О чем? О войне. Но уже и о любви.

Три темы основные для поэта – война, Одесса, море. Его любили и знали одесситы. И я радуюсь, глядя на мемориальную доску на Приморском бульваре, 6, где Иван Рядченко родился.

Мы были хорошо знакомы. Встречались, общались и когда Рядченко возглавлял одесское отделение союза писателей, и когда был главным редактором одесской киностудии, и в дни его опалы, когда партийные органы затеяли травлю этого красивого, яркого, мужественного человека.

Сократили его жизнь. Умер Иван Иванович в первые дни июня 1997 года. Помню, что Борис Деревянко принял решение с 3 июня 1997 года, сорок дней, ежедневно публиковать стихи Рядченко в «Вечерке»

Это была память о поэте. И отношение к тем, кто гнобил его в те времена.

 
* * *
Закон снабженческий свиреп,
старшины действовали зорко.
По норме были соль и хлеб,
портянки, сахар и махорка.

И только жаль в конце концов,
что все, что было, хлеб и мыло,
на трусов и на храбрецов
уставность поровну делила.

Катился орудийный вал,
сметая толстых, тощих, лысых.
И по утрам не совпадал
под вечер выверенный список.

И выстрел, метивший в бойца,
был словно точка лаконичен.
Что говорить — паек свинца
был на войне неограничен…

КУКЛА

Вещи могут становиться вещими,
могут превращаться в пустячки.
Подарили куклу взрослой женщине,
и у куклы дрогнули зрачки.

И глаза у куклы стали круглыми,
двум большим горошинам под стать:
— Разве взрослым позволяют с куклами,
словно малым девочкам, играть?!

Погоди — а ежели не мелочно,
отрешась от будничных забот,
стать на миг счастливой, словно девочка,
что в душе у женщины живет?..

У девчонки в детстве куклы не было,
кроме дара взорванных годов —
маленького чудища нелепого,
жгутика из рыженьких бинтов.

Детство шло недетскою дорогою —
то война, то просто недород.
Кукла, вы не будьте слишком строгою
с женщиной, что в руки вас берет.
 
* * *
Мой вещмешок… Что было в нем?
Портянки, концентрат с пшеном,
на случай — лишняя граната,
да лист с такою колдовской
размытой маминой строкой,
благословляющей солдата.

Кто знает, правда или нет,
что этот лист спасал от бед,
был верной грамотой охранной.
Но я пришел домой с войны.
И миром дни мои полны
и лихорадкой чемоданной.

Материки и города,
крутая пенная вода,
и поезда, и самолеты…
Сегодня в спутники мне дан
не вещмешок, а чемодан
отличной фирменной работы.

Он свежей кожею пропах,
он полон галстуков, рубах,
костюмов модного покроя.
Но нет письма в нем с колдовской
размытой маминой строкой —
и беззащитен я порою.

ОДЕССКИЙ ОПЕРНЫЙ

Я не забуду, как сказанье,
пустую сцену, где в пыли
саперы с красными глазами
безмолвно щупами вели.

Как первые экскурсоводы,
они входили в этот зал,
освобождая наши годы
от мин, что враг тут набросал.

Они так много недоспали
за громовые дни войны,
что засыпали в гулком зале
среди спасенной тишины.

Они не слышали оваций!
Иным мальчишкам тех годов
еще судилось подорваться
на минах взятых городов.

Они ушли. Но, словно клятва,
остался их негромкий след
на сером цоколе театра:
«Проверено. Мин больше нет».

Как прежде, зданье знаменито.
И негде яблоку упасть,
когда вершит «Кармен-сюита»
свою пленительную власть.

Спешат, как в храм, под эти своды
людские толпы даже днем…
Ах, девушки-экскурсоводы!
Прошу вас только об одном:

Среди имен певцов, танцоров,
не нарушая суть ничуть,
лишенных голоса саперов
хотя бы словом помянуть!

ДЕЛИКАТЕС

Кровавый бой. Бомбежка.
Привал. Разбитый лес.
Печеная картошка,
сухой деликатес.

Ее на зорьке ранней
пекли под шелест мин
в золе воспоминаний,
пожарищ и руин.

Пекли с горячей болью,
хоть каждый был ей рад,
и посыпали солью
бесчисленных утрат.

Печальное окошко
у взорванных плетней.
Печеная картошка,
горячий дух над ней.

Она, чтоб каждый ахал
от наслажденья вдруг,
была бела, как сахар,
рассыпчата, как пух.

Утихла канонада,
и вырос новый лес.
но слаще шоколада
сухой деликатес.

Замаюсь понемножку
иль что-то захандрю,
«А ну, спеки картошку!» —
себе я говорю.

И вот на зорьке ранней
под высвист соловья
в золе воспоминаний
пеку картошку я.

В золе воспоминаний,
обугленных слегка,
и строгих, словно знамя
родимого полка.

СВЯЗИСТ АРТИЛЛЕРИЙСКОГО ПОЛКА

О Курская дуга!
Дымящий зной.
Поля в хлебах.
Горящая опушка.
Я связь тяну.
Рокочет за спиной
тяжелая, как шар земной, катушка.

Глаза мне заливает едкий пот.
А воздух рвется в грохоте и звоне.
Фашист в меня из минометов бьет.
Он — на холме.
А я — как на ладони.

Но связь дана. И я бегу назад,
бегу среди желтеющей равнины.
Над потною пилоткою скользят
шуршащие, воркующие мины.

Бегу, за провод пальцами держась.
Вдруг чувствую — ослабло напряженье.
А это значит — прекратилась связь,
качнулись чаши на полях сраженья.

Я возвращаюсь. Нахожу порыв.
Концы зачистить — рву из ножен финку.
Взрыв раздается, горизонт закрыв,—
и небеса становятся с овчинку!

Я падаю меж дрогнувших хлебов.
Земля вокруг завешена дымами.
Но провод, словно память про любовь,
я зажимаю намертво зубами.

Хоть мир вокруг разрывами взметен,
шершавый шнур держу в бульдожьей хватке.
— Алло, алло, «Фиалка»!, Я — «Бутон»!
Вы слышите?
— Я слышу! Все в порядке!

Я холодею посреди огня.
Не плачь, зерно! Тебя еще посеем.
Послушай лучше, как через меня
текут команды к нашим батареям!
…Катаю в пальцах ежик колоска.
Штормят хлеба над Курскою дугою.
Связист артиллерийского полка,
я снова провода готовлю к бою.

Опять враги прицельно бьют в меня.
Но, будучи на Кубе иль на БАМе,
я связь тяну из нынешнего дня
в грядущее, закрытое дымами.

И снится мне солдатский старый сон:
соединяю провод в мертвой хватке.
— Алло, алло, «Фиалка»!, Я — «Бутон»!
Вы слышите?
— Я слышу! Все в порядке!

В ДЕНЬ ОКОНЧАНИЯ ВОЙНЫ

Еще стояла тьма немая,
в тумане плакала трава.
Девятый день большого мая
уже вступил в свои права.

Армейский «зуммер» пискнул слабо -
и улетел солдатский сон!
Связист из полкового штаба
вскочил и бросил телефон.

И все!
Не звали сигналистов.
Никто не подавал команд.
Был грохот радости неистов.
Плясать пустился лейтенант.

Стреляли танки и пехота.
И, раздирая криком рот,
впервые за четыре года
палил из «вальтера» начпрод.

Над мутной торопливой Тисой
и стрекот выстрелов, и гул.
К жаре привыкший повар лысый
зачем-то ворот расстегнул.

Не рокотали стайки «ЯКов»
над запылавшею зарей.
И кто-то пел.
И кто-то плакал.
И кто-то спал в земле сырой.

Вдруг тишь нахлынула сквозная,
и в полновластной тишине
спел соловей,
еще не зная,
что он поет не на войне.