Погода в Одессе
Сейчас от +25° до +26 °
Утром от +25° до +30°
Море +25°. Влажн. 57-59%
Курсы валют
$27.67 • €31.46
$26.85 • €31.55
$26.85 • €31.55

Стихотворения победителей

Пятница, 21 октября 2016, 21:43

БОРИС ВОЛЬФСОН, г. Ростов-на-Дону

3 МЕСТО в поэтическом конкурсе «Бог сохраняет всё; особенно – слова…»

ТОЧКА ВОЗВРАТА

Наш мир когда-то был рождён
по слову или же из слова.
Слова истёрлись как основа
почти распавшихся времён.

И вот, забыв про светофор,
везёт в безмолвие изгнанья
слова и знаки препинанья
сомнамбулический шофёр.

Он кто угодно, но не трус,
скорее – несколько рассеян,
но твёрдо помнит, что на север
доставить должен этот груз.

Бросая взгляд поверх голов,
в край пауз, вздохов, междометий
он, как рыбак с тяжёлой сетью,
угрюмо тащит свой улов.

Дорогой снежною пыля,
он, всё ещё владея речью,
теряет сущность человечью
близ абсолютного нуля.

Под ним замёрзший материк,
и Бог над ним не безобиден,
и мир безлюден и безвиден,
поскольку снова безъязык.

След шин дробится, как пунктир
в конце измятого листочка.
И лишь любовь горит, как точка,
с которой вновь начнётся мир.

***

Узкий лист препарирует каплю, смотри:
он разрезал её пополам, будто скальпель,
обнаружив, что капля содержит внутри
пару точно таких же уменьшенных капель.

Их короткая роль до предела проста:
превратившись в две линзы у острого края,
эти капли, сползая по стенкам листа,
в свой черёд препарируют их, преломляя.

Искажается смысл, ускользает из рук
пониманье единства разъятой природы.
Но шлифует две капли седой Левенгук,
как когда-то Гораций латинские оды.

Он их вставит торжественно в свой микроскоп,
винт подкрутит, с огнём неофита во взоре
изучая бесчисленных рыбок-амёб
и морские сраженья галер-инфузорий.

Он открыл этот мир, отодвинул засов
и спешит разобраться во всём понемногу.
Остальное потом разъяснит Пикассо,
сам идущий порой за советом к Ван Гогу.

Ну а в каплях бушует нешуточный шторм,
порождая научные свары и споры:
Гейзенбергу учиться советует Борн,
нет конца разногласьям Эйнштейна и Бора.

Их поэт примирит, говоря: нацеди
молодого вина ― чтоб до самого края –
и сквозь призму стакана беспечно следи,
как две капли скользят, на краю замирая.

Влажный след повторяет листа кривизну –
знак вопроса, незнания нашего знак ли –
с точкой там, где сливаются снова в одну
отразившие небо бездонные капли.

***

Мы говорим: «По логике вещей».
Но где же тот профессор кислых щей,
который нам покажет эти вещи –
да так, чтобы иные знатоки,
вкусив с утра лекарство от тоски,
не восклицали: «Он опять клевещет!»?

А с логикой у нас совсем беда:
мы плохо различаем «нет» и «да»,
не признаём «быть может» и «как будто»,
и суеверье верою зовём,
и третий нужен нам, когда вдвоём –
побыть вдвоём нам выпала минута.

Но – «терциум нон датур*» – не дано
нам третьего дождаться: он давно
с двумя другими осушает тару, –
один – Отец, другой – бесплотный Дух,
а наш – Сынок – моложе этих двух,
но тоже не дурак хлебнуть нектару.

А с пьяных глаз двоится естество,
троится, переходит в вещество
энергия отчаянного зова.
Но остывает вещь, теряя вид,
и буквы покидают алфавит,
и точка там, где раньше было Слово.
…………………………………
Проснёмся на рассвете: голова
ещё бастует, но слова, слова
всплывают в ней и, резкость обретая,
с души похмельной сбрасывают гнёт.
А Третий нашу точку зачеркнёт:
«Не бойтесь, – скажет, – это запятая».
___
* Tertium non datur (лат.) – принцип классической формальной логики, утверждающий, что всякое суждение или истинно, или ложно, третьего не дано (закон исключённого третьего).


***

АННА ГАЛАНИНА, г. Москва

3 МЕСТО в Основном поэтическом конкурсе
2 МЕСТО в Поэтри-слэме

***

Париж… Ну что тебе Париж?
Идёшь ли, едешь – всё паришь,
и сколько б ты ни прошагал –
паришь не меньше, чем Шагал,
над островами рыжих крыш,
где дождь грассирует, и тишь,
над сонным городом паришь…
Но тут часы пробьют: «пора».
Ты расторопней топора
скользнёшь, проснёшься… Поглядишь –
окно, бульвар, какой-то стриж,
и старый клён чертовски рыж,
и чехарда московских крыш…
Вздохнёшь, зевнёшь с балкона: «ишь,
Париж»… Ну что тебе Париж.

***

На Маросейке моросит…
И день-деньской, и вечер каждый
скрипит Бульварное в оси
у стен Москвы малоэтажной.
Под капюшоном до бровей
идёшь, нелепый и неловкий,
всех встречных зонтичных правей
от Маросейки до Покровки.
Брусчатка усмиряет шаг
у подворотни в переулке –
здесь не живут и не спешат,
и каждый звук простой и гулкий.
Прийти сюда – смешной зарок.
Всё возвращается. Ты тоже.
Тебя берёт под козырёк
подъезд, на воина похожий.
Решёток ржавая броня
и баррикадами ступени,
и двери битые хранят
полы, что о тебе скрипели.
В кармане штоф, походный нож,
горбушка, ливерка, газета.
В окне всё дождь… Ты всё идёшь
к окну, где свет. В дому без света.

***

Старая лестница в пять ступеней
каждый твой шаг провожает шёпотом.
Двери… Звонки здесь давно не пели –
вдруг задохнулись и проскрипели,
что паутиной проводка штопана.

В доме…
Паук паутину моет
и протирает окно газетами –
теми, что прячут узор обоев.
У паука есть внучата – двое,
и от соседки пяток. Не сетует.
Не отдыхая, сплетает нити:
сигнализация – дело сложное.
Муха приблудная – чуть в подпитии,
вечно жужжит по углам. Убить бы.
Не по-соседски – не толстокожие.
Не человеки.

Входи – не бойся,
места хватает, и пищи вдоволь, и
спит оловянно-бессмертно войско
в старой коробке, где слон и поезд,
и человечии куклы – вдовами.


***

НАТАЛЬЯ ГОРЯЩЕНКО, г. Москва

1 МЕСТО в Основном поэтическом конкурсе

***

Жизнь придёт, у нее – будут твои глаза.
Захохочет гром, как злодей из фильма,
Как холодный душ, потечёт гроза –
Значит утро всё-таки наступило.

И тогда в тебе вдруг растает лёд –
Как в бокале виски, смешается и исчезнет.
Твой бумажный голубь уходит опять в полёт
И приносит в клюве лекарство от всех болезней.
И отброшенный хвост начинает опять отрастать,
И подушка в смятеньи теряет перья.
И мурашки внутри… и Господи, не оставь,
Не сейчас, когда я в тебя верю.

Заиграет май свой извечный хит.
Я иду домой, а за мною следом
Дребезжат и глотают колёса стихи –
Изобретённые мной велосипеды.

***

кому скейт кому ски
кому фуагра кому печень трески

кому крым кому срам
кому на работу вставать по утрам

кому старики инвалиды и дети
кому небывало высокий рейтинг

кому похоронка кому почёт и медали
кому лагеря строил добрый сталин

кому давка в метро кому пол-москвы в руинах
кому комсомолка спортсменка кому балерина

кому пистолет золотой кому пули в спину
кому приговор за репост картинок

кому только спросить кому на приём к онкологу
кому фиеста по ком звонит колокол

кому бить челом кому помазание на царство
кому страх и ненависть величиной с государство

кому вставанье с колен импортозамещение
кому за всё это просить прощения

***

Отпусти, оставь, устарел устав, и сама пуста.
Запишись в спортзал, почитай всяких умных книжек;
Если сможешь стерпеть и выжить,
То сумеешь и кем-то стать.

Помолчи, тишина склеит зубы, тянучая, как нуга, –
Квест покруче огней, вод и медных труб.
Посиди у реки, и увидишь, плывёт твой труп –
Самого страшного твоего врага.


***

ЛЮДМИЛА КАЛЯГИНА, г. Москва

1 МЕСТО в поэтическом конкурсе «Бог сохраняет всё; особенно – слова…»
1 МЕСТО в Анонимном конкурсе одного стихотворения

ВОДОВОЗНОЕ

Счастье просто и беспородно, если выберет – то само.

На обиженных возят воду, на волшебниках – эскимо.
Водовозы усталым шагом измеряют пути в длину:
Каждый тащит свою баклагу, даже, может быть, не одну.

Ничего никогда не поздно, если выберут – то тебя.
Кто-то щедро насыплет проса зимним встрёпанным голубям.
Это каждому, это даром. Не пугайся, не потеряй…
Серебром отливает старым под ногами прибойный край.
Безотчётной тревогой мечен, безотчётным восторгом пьян,
Отцветает багряный вечер, зачерняется по краям.
Тени резче, острей инстинкты. Тянет сыростью из лощин.
Солнце валится в паутинку, паутинка слегка трещит.
Солнце грузом чужого смысла оседает в густой пыли…

Дай-ка вёдра и коромысло: воду нынче не привезли.

АЮТТАЙЯ

Гору накрыло небо – хрустальный панцирь, вырос под небом город – и стал великим. Будды сжимали лотосы в тонких пальцах, Будды хранили мир в узкоглазых ликах. Пламя пришло внезапно и отовсюду, пламя плясало ярким священным цветом. Отсвет огня ложился на плечи Буддам, Будды не отворачивались от света.
Город лежал в руинах пяти столетий, люди ступали в обуви на пороги, верили: боги счастливы, если где-то свергнуты с пьедесталов чужие боги. Город лежал открытой смертельной раной, пачкая кровью складки своей постели. Люди входили в боль закопчённых храмов. Буддам в глаза, наверное, не смотрели.
Камень одним ударом не переломишь – камень, рождённый миром в его начале. Люди рубили яростно и наотмашь, Будды сжимали лотосы и молчали. Если безумью в мире дано свершиться, то и дела во славу его свершатся. Люди рубили по узкоглазым лицам, по головам, плечам, по цветам и пальцам…
Город лежит под небом семи столетий, город под пеплом выжил в эпоху мрака. Тот, кто смотрел в глаза неизбежной смерти, смотрит на мир без жалобы и без страха. Будды сидят на стёртых седых ступенях, в трещинках мелких камень шероховатый. Будды хранят Вселенную, как умеют – сотни безруких и безголовых статуй.

КАРАНДАШНОЕ

Здесь на часах всегда «потом» и у посуды лёгкий крен.
Мой первый внук рисует дом и море у смолёных стен.
Как хорошо, что есть у нас запас цветных карандашей!
В его мирке всегда «сейчас» – простая мудрость малышей…

Невесткин очерк пухлых губ, от сына – тёмно-чайный взгляд.
Мой мальчик ласков и неглуп, и в чём-то, кажется, талант:
Он помнит зыбкий облик сна и создаёт его портрет,
Он дарит морю имена и ветру говорит «привет»,
Он полагает цвет живым, он знает лучше и полней,
Как много алой синевы в зелёной пенистой волне…

Важнейших дел числом под сто у неуёмного внучка:
Возиться с кошкой и котом, кормить корову и бычка,
Смеясь, ловить дрожащий луч на гладко струганом бревне,
За отраженьем мягких туч следить в неверной глубине.

Пока плывёт надёжный дом с чудным названием «ковчег»,
Я с внуком говорю о том, как шли дожди, как падал снег,
Как чёрно-белая зима писала мелом на стекле,
Как люди строили дома на твёрдой ласковой земле,
Как зрели яблоки в садах, как цвёл каштан, как вился дым,
Как в ручейках текла вода с дрожащей искоркой звезды.

Я расскажу, чтоб ты узнал, наследник сгинувших веков,
Что мир теперь, смолён и мал, плывёт беспечно и легко
В румяно-яблочный рассвет, упруго слушаясь руля…

…что прежней жизни больше нет.
Нам рисовать её с нуля.

ОДЕССА

Потяни за любую улицу, как за нитку –
Приведёт во двор, где солнечных пятен рябь.
Тут не шик у неё, не мраморно, не гранитно,
Ни брильянтов, ни малахита, ни янтаря.

А она всё как прежде: «синие», рыба, «кава»,
Виноградные плети, дети, бельё, коты…
И стоит, у себя из-под ног вынимая камень,
Балансируя ловко на цыпочках у воды.


***

НАТАЛЬЯ ПАНИШЕВА, г. Киров

2 МЕСТО в поэтическом конкурсе «Бог сохраняет всё; особенно – слова…»

НАБРОСОК ПО МОТИВАМ САШИ СОКОЛОВА

Называй меня веткой, Ветой, я-то знаю наверняка,
Что беременна будущим летом и крушеньем товарняка.
Я сижу у окна, качаю на коленях девятый том.
Я бесслёзна, я беспечальна, помню всё, что будет потом.
Помню, как забытые всеми мы глядели на поплавки,
Длилось время, катилось время плавным ходом большой реки,
Ворковали в ветвях голубки, наливались в садах плоды,
Прилипали к коленям юбки, тяжелевшие от воды
В небе плавали звёзды-рыбы, в рощах плакали соловьи,
Повторяли реки изгибы золотые пальцы твои.
Помню дачу, сосны, дремоту, душный полдень, тягучий сад,
Жизнь пропахшая креозотом, солнца луч на медных весах,
Помню родинок тёмных россыпь выше локтя и у плеча,
Тёплый день, жужжащие осы, золочёная алыча.

Называй меня Ветой, веткой, птицей в зарослях ивняка,
Пересчитывай ребра клетки, струны, родинки на руках,
Помни, жди, забывать не надо. Загудят от жары виски,
Будут падать крупинки града на фарфоровые пески,
Помни рельсов тугие ленты, речки медленной плотный шёлк,
Козодоя, дачную Лету. Будет страшно и хорошо.
Не бери никуда билета, мы уедем за просто так.
Хлещет ливень, танцует Вета деревянному сердцу в такт.

***

Так поднимешь лицо, пальцы нервные сцепишь замком…
На потом – стопка тонких тетрадок, исписанных крупно.
За окном – школьный двор, пересыпанный снежною крупкой
И мальчишеский треп пересыпан лихим матерком.
В горле ком.
И отложишь проверку тетрадей на завтра.
Комковатая снежная каша поспеет на завтрак,
А покуда – крупа и горячий прислаженный чай,
А покуда – немое кино за двойным переплётом
И следишь за сюжетом, как будто бы задал вам кто-то
На вопросы о главных героях потом отвечать.

По пустым коридорам рассыпался шум переменный,
На углу у пельменной работяги толпятся, смолят, собираются есть.
Школьный двор по периметру снегом очерчен.
В классе чисто и пусто. Окончена первая четверть.
И отличники есть.

А реке остается полмесяца течь. В школе топится печь
И синеют за белыми рамами сумерки хмуро,
И течёт над дворами родная постылая русская речь,
И всё прочее – литература.

***

В каждом имени, в каждом слове и в каждом жесте
Скрыта бездна подтекстов, чёртова прорва смыслов.
Ветер дует, покуда не лопнут щёки, гуляет над нашим мысом,
Громыхает кровельной жестью.

Ты сегодня сказала, поставив красную чашку на край сушилки,
Что неплохо бы всё, что открыли – закрыть обратно,
Школьный глобус укутать снегоподобной ватой
И убрать подальше, и не повторять ошибок.

Мы выходим из дому и не затворяем ставни.
Мы идём по песчаному берегу, влажной холодной кромке,
А вода стекленеет, а воздух становится хрупким, холодным, тонким.
По-другому уже не станет.

Мы идём и ветер стихает, а берег затягивает туманом,
Проступают на картах белые пятна, истаивают границы.
Мы идём, мы сжимаем друг другу руки, не плачем и не боимся.
Мы играем в антиколумбов, в неправильных магелланов.

Вместе с птицами движутся к линии горизонта
Имена, как финальные титры фильма: Гудзон, Марко Поло, Беринг…
Волны катятся к мысу, волны терзают берег,
Чайки вторят далёким звукам туманных гонгов.


***

ЮЛИЯ ПЕРЕПЛЁТЧИК, г. Черноморск

3 МЕСТО в Основном поэтическом конкурсе
3 МЕСТО в конкурсе на Приз зрительских симпатий

МАРТ ИЛЬИЧЁВСКИЙ

Сырое туманное утро – предвестник воспоминаний.
Последние капли кофе. Гудит за окном машина.
И хочется думать, думать: а кем мы с тобой не стали?
Мне хочется познакомить мою дочь и твоего сына.
Сырое туманное утро откроет прежние дали,
Вздохнёт полусонным морем, потянется мягкой кошкой,
И хочется верить, верить, стремиться не понарошку
К тому, что тогда манило, к тому, что теперь маячит.
Мне кажется, наши дети сумеют поймать удачу.
Мне кажется, завтра утром умытое солнце встанет.

ИЮЛЬ

Шуршит бетонка под колёсами,
Водитель встречный входит в раж.
В окне – шоссе пылит откосами
На незатейливый пейзаж.

Бредёт мальчишка, солнцем меченый,
Поддавшись лету, как мечте,
И удочка, как ус кузнечика,
Дрожит на тоненьком плече.

На ум придут страницы сонника.
Дорога. Плавный поворот.
Луга. И душный запах донника
Горячим маревом плывёт.

ПОЕЗДКА В ОДЕССУ

На самом деле не бывает
Таких прозрачно-ясных дней,
Но только небо всё синей,
И в нём мои обиды тают.

Стучат каштаны под ногами,
Ребячьи голоса слышны,
И слабый, чёткий шум волны –
От моря где-то за домами.


***

АННА ПРОТАСОВА, г. Киев

1 МЕСТО в конкурсе на Приз зрительских симпатий

***

Снаружи холоднее, чем внутри.
Едва остепенившись, я на три
экзамен сдам и письменный, и устный.

Сосед соринки вытянет из глаз.
И я ему шепну, что родилась
в каком-то невозможном захолустье.

Что помню жизнь как утренний подъём,
как первого конспекта окоём,
как слоган в опостылевшей рекламе.

Куда-то убегает объектив.
Лежит сосед, затылок обхватив
шершавыми, что твой наждак, руками.

Шумит на кухне незакрытый кран.
Стоит пустой театр Батаклан.
Ещё немного – и начнётся действо.

Покуда в зале не погасят свет,
мы сохраняем память, как скелет,
и номерок в кармане – чтоб одеться.

***

комната не сгорела птичка не умерла
выглянешь из подвала света хоть отбавляй
сгорбленные пейзажи кладбище у двора
плачет на остановке глупая Лореляй

палочку поднимает уличный дирижёр
здесь тебе не Тангейзер и котелок сними
вытащи бутоньерку вспомни куда пришёл
бредит под одеялом уличная Мими

тёмные коридоры длинные номера
тронется эскалатор не отыскать перил
комната не сгорела птичка не умерла
город куда прибуду может быть не Берлин

***

опять остановился и нашёл
потерянный жетон на дне кармана
дела теперь пожалуй что нормально
дела теперь пожалуй хорошо

хотя и непохоже на весну
к асфальту липнет тонкая подошва
как будто повар будущее с прошлым
смешал и дегустировать рискнул

как будто что имел он всё отдал
за вид на опустевшие палатки
на те скамейки в шахматном порядке
за переход проложенный туда


***

ВАЛЕРИЙ РЕМЕНЮК, г. Выборг

2 МЕСТО в конкурсе на Приз зрительских симпатий

БЕСЕДА

Жил да был один художник, жизнерадостный вначале,
Да с годами потускнели и веселие, и прыть,
Но зато он научился разговаривать с вещами,
Так что даже старый зонтик удалось разговорить.
Он берёт его с собою и гуляет по аллеям
Исторического парка от калитки до пруда,
И беседует о жизни, наблюдая, как алеет
Утонувшая в закате невысокая гряда.

Растопыривает зонтик, если брызнули осадки,
И легко отодвигает надвигающийся фронт,
И тогда-то проявляет потаённые повадки,
И бубнит над головою распоясавшийся зонт:
Где он был и что он видел, как дела и настроенье –
Подвывает помаленьку, непогодою гоним.
Отличается, однако, небывалым самомненьем –
Он в ответе за здоровье тех, кто пользуется им!

Или вот ещё картина: наш художник у камина
И просвечивает красным сухощавая ладонь.
Для него во всех аптеках нет полезней витамина,
Чем мерцающие угли да пылающий огонь.
Он беседует с камином и с поленьями толкует
О сегодняшней печали и бессмысленном былом,
И огонь на то вздыхает, и на вазочке бликует,
И напитывает вечер ароматом и теплом.

А приталенная ваза из китайского фарфора,
Нестареющий ребёнок, озорная травести,
Замечательный напарник для большого разговора –
Словно ракушка, бормочет, если к уху поднести.
И беседует художник среди бликов, среди пятен
С образцами интерьера в оглушающей тиши.
Он, конечно, не лунатик, не напился и не спятил.
Просто, умерли родные.
Не осталось
Ни души.

ВНУЧКЕ НА ДОРОЖКУ

Ну, что ж, отправляйся! Смотри, как положено, в оба,
Пусть даже попутчики и хороши, и галантны –
На этой земле накопилась гигантская злоба,
Хотя проживают на ней далеко не гиганты.

Утробная злоба присуща и сирым, и сытым.
В ней носятся атомы тысячелетнего праха.
Густая и липкая, будто расплавленный битум,
Хотя, по природе, она лишь защита от страха.

Живое страшится обиды, беды и потери,
Страшится остаться во дне, что становится прошлым.
Но ты всё равно отворяй непослушные двери,
А страха не бойся, и он не прилипнет к подошвам.

Пускай ураганы рассеются ласковым бризом.
Пускай убежденья твои не останутся зыбки.
Пускай для тебя не окажутся горьким сюрпризом
Хула и предательство вместо ответной улыбки.

Тебя ожидают пути в необычные страны.
А радости будут, хотя и не очень-то часты.
И пусть тебе служат в дороге надёжной охраной
Все детские сказки, что мы тебе пели на счастье.

Ну, что же, пора. Дай, пожму твою тёплую лапку!
Уже на щеке твоей привкус и ветра, и пыли.
А если взгрустнётся, подумай про дедку и бабку –
Они тебя любят, в каком бы пространстве ни жили…

ВЫШИВКА КРЕСТИКОМ

Всё больше уходят сверстники –
Пейзаж и убог, и нищ.
И смерть вышивает крестиком
По серой канве кладбищ.

Поэты! А вы не верьте ей!
Творите, гореть спеша!
Тогда настает бессмертие,
Когда отлетит душа.

Пишите, гоня сомнения,
Стремитесь себя раздать.
Ведь титул и статус гения –
Посмертная благодать.

И если тепло и тесненько
Сожмёт и тебя земля,
Судьба нарисует крестиком
Бессмертия вензеля.


***

АЛЕКСАНДР СОБОЛЕВ, г. Ростов-на-Дону

Гран-при фестиваля

СВЕРХНОВАЯ

Когда холодные циклоны почти утихнут над землёй,
и станет мхом на южных склонах перегоревший рыжий слой,
замельтешат в пещерах крылья, покинет отмели отлив
уже с одной свинцовой пылью…

Когда, коросту соскоблив,
перетерев бетон на щебень в пространствах всех материков,
пойдёт назад лиловый гребень тысячелетних ледников…

Когда из почв, насквозь прогорклых, из глубины, из черноты,
на остеклованных пригорках родятся странные цветы,
в кустарниках пролягут тропы, проснутся шорохи… Когда
в огромных кратерах Европы заплещет талая вода…

Когда в долине Потомака, встречая свой последний день,
разумная полусобака ударит кремнем о кремень,
и задымит трава сухая, восторгом шкуру ознобя…

…тогда нависнет, распухая, распространяя из себя
испепеляющее пламя, слепящий смертоносный жар,
над океаном, полюсами, над вспыхнувшими волосами
непредставимо колоссальный
кошмарный ШАР.

Взлетит когтистая рука косым движением защиты –
но испарятся облака, и станут плавиться граниты…
И грянет огненная кара под рёв вселенского пожара,
под треск континентальных плит.
За преступление запрета звездой убитая планета
кровавым паром закипит.

И станет мир пустыней снова, и из него исчезнет слово
на миллиарды лет вперёд…
Когда в пылание Сверхновой вишнёвой косточкой багровой
Земля скользнёт.

ДОРОГА НА ЮГ

Диван да ковёр, пара стульев и столик удобный,
на нём размещаются книги и то, что съедобно,
и это – купе…
А в нём – человек попивает прохладное зелье
и движется с важной и невразумительной целью,
один, аки перст.
В служебном вагоне, где он – не угодно ли? – едет,
чудесно отсутствует даже намёк на соседей,
а рядом течёт
полуденный клейстер сгущённого насыпью зноя.
Да, есть проводница по имени, кажется, Зоя,
но это не в счёт.
Он смотрит вовне из дуплянки, из люльки, из ложи…
Почтенная женщина вежливо чаю предложит,
бельё принесёт,
но путник, увы, не знаток церемонии чайной.
Он смотрит в окно, сознавая, что день не случаен,
как, видимо, всё.
В прогалах деревьев мелькает посёлочков лего,
стечением листьев и сучьев, семян и побегов
прикрыт окоём.
Проносятся мимо фестоны зелёных массивов,
где белые кости стволов остаются красивы
в посмертьи своём.

Потом проплывают пространства, где скошено жито…
И вот уж купе до возможных пределов обжито
составом вещей,
не хочется есть, и не требует отдыха тело,
и можно не думать… дистанция делает дело
и здесь, и вообще…
Итак, он летит по прямой, у момента в фаворе,
в пустом позвонке у состава, в задонском просторе.
Исчерпан компот;
теперь, не спеша, побеждённый дорожною ленью,
он цедит просвеченный солнцем мускат впечатлений:
ни дум, ни хлопот…

Но как-то не сразу, не вдруг – постепенно, неявно,
идёт наложение и замещение планов,
и наш пассажир
магнитной головкой несётся вдоль стёртого трека
и кожей читает фрагменты ушедшего века,
его миражи.
Он помнить не может, но волей самой Мнемозины –
то сабли полоска сверкает крылом стрекозиным,
то смутная тень
от броневагонов мелькнёт перед поездом встречным,
как призрак Голландца в его возвращении вечном
в сегодняшний день.

Он следует – вглубь и назад – соляными пластами,
и видит, как едут на юг новобранцев составы…
как бурый закат
глядит через щели теплушек на груз человеков,
которых ведёт за Урал, от аулов и Мекки,
судьба языка…
Червонного золота свет над подсолнечным полем;
упряжку быков и телегу с чумацкою солью;
степные огни
отряда комбайнов в короткие душные ночи;
другого отряда, что в яме амбарной хлопочет,
штыки да ремни…
По рельсам – потоки несущего жизнь антрацита –
и трактор тридцатых, рождённый ценой геноцида;
коня в поводу –
и танковых траков в горящем саду отпечаток,
и женскую руку, сломившую влажный початок
(для хроники дубль)…

Под радостным небом, по глади, когда-то ковыльной,
он катится к южным границам, прошитый навылет
в вагоне пустом
брезгливостью – с West’а и жадным вниманьем – с Востока.
И дальних хребтов ощущая немирное око, –
он помнит хребтом
блудливый оскал разодравших страну лицедеев
и прежних ура-патриотов с великой Идеей
бесстыдный инцест,
черты помышлений, побед, преступлений, поступков…
Он мчится внутри грандиозной Отечества ступки,
один, аки пест…

И скорый – локальное время стремительно порет
навстречу четвёртому Риму. (Помпее?.. Гоморре?..)
А он – подчинён
могучему кровному чувству… и с этим не спорят…
…Он едет по ровному дну колоссального моря
древнейших времён.

ОБРЕТЕНИЕ ВОДЫ

На убывающей луне
возьми немного крупной соли
и с лунным светом в равной доле
в воде смешай. Когда на дне

исчезнут мутные кристаллы,
поставь стакан перед собой…
…Сегодня встретишься с Водой,
пока ещё не рассветало.

Без заклинаний и свечей,
вне власти тусклого рассудка –
она блестит светло и чутко,
и можешь ты доверить ей
желанья тайные, глухие,
ведь вы воистину вдвоём!
С тобой – вода, твоя стихия,
прозрачный, трепетный объём.
Она поймёт твою надежду,
во всём к тебе благоволя.

Не покажи себя невеждой,
и в этот час не позволяй
не только суетного слова,
а даже внутреннюю речь…
Но часть энергии живого
освободи – и дай потечь
в ночную воду из щепоти.
Да только делай всё всерьёз!
Она – в твоей греховной плоти,
она – в твоем солёном поте
и в блеске благодарных слёз.
В любом глотке и в капле каждой
твоей горячечной крови
она – твоя!.. И всею жаждой
её на помощь позови.

И если сделать всё, как надо,
то как остаться ей в долгу?..
И ты почувствуешь прохладу,
потом услышишь тихий гул,
потом заметишь неустанный
переплетающийся ток.
Тогда, не медля, из стакана
отпей единственный глоток…

Как неожиданно и странно,
что это тонкое стекло
несёт частицу океана
со всем, что в нём проистекло!

О, океан, моя родня!..
Сейчас, творя себе кумира,
я нахожусь на грани мира,
где он приветствует меня!
Где, как желанная предтеча,
голубовато-зелена,
ко мне на радостную встречу
идёт всё новая волна,
в неиссякаемом порядке
всё новый зыбится карниз
и циклопическою складкой
себя обрушивает
вниз.
И мерный грохот – как крушенье
всего, что сделали со мной
слепые жертвоприношенья
несправедливости земной…

Как долго ты блуждал один,
без покровителя и друга…
Не знаю, в чём твоя заслуга,
но это время позади
с бесцветных будней чередой,
разъединённых, растворённых –
и снова оплодотворённых
великой сущностью – Водой!

Бледнеет ночь. Аэролиты
идут к земле косым дождём.
Давай немного подождём
награды, в будущем сокрытой.
Обетованная вода
теперь с тобой всегда и всюду,
и можно быть любому чуду…
не будем спрашивать, когда.


***

МАКСИМ СТАТИВКО, г. Киев

2 МЕСТО в Основном поэтическом конкурсе

***

Видно, весна. Листья свежие клейки,
Тётка торгует с ларька всем подряд.
В Киеве двое сидят на скамейке,
Долго сидят, не спеша говорят.
Тетка шумит, всем сулит по подарку,
Машет большими селёдками рук.
Двое тихонько гуляют по парку,
Будто не видя всего, что вокруг.
«Скидки сегодня. Подходимте, братцы!»
Двое то сядут, то где-то свернут –
Будто совсем не боятся расстаться,
Бродят себе, не считая минут.
Может, в ларёк не спеша заглянут и
Спросят у тётки чего-то попить…
Если продать хоть одну ту минуту,
Можно ларёк вместе с теткой купить.
Тётка за так даст воды из колодца
И поспешит свой ларёк запереть.
Будто бы в цирке на канатоходца –
Страшно.
Как страшно на счастье смотреть.

***

Ты, Господи, храни встающих рано,
Встающим рано раны залечи.
В недолгих снах им дай такие страны,
Где нет теней, и всё кругом – лучи.
Ты, Господи, храни всю ночь не спящих,
Кто спал с лица, устал, упал с коня.
Ты дай им сил и кофе сделай слаще,
Чем сон, покой и распорядок дня.
Ты, Господи, храни ушедших в ливень
Без зонтиков, без туфель запасных.
Ты сделай их самих чуть-чуть счастливей
И дай тепла согреть своих родных.

МОХОВ

                              Сереже Пащенко

Страх меняет очертания и лица.
В голове у нас он самый жуткий страж.
Мохов – Мохов, не умеющий молиться –
Весь дрожит и тихо шепчет «Отче наш».
Шлем в ответ пищит протяжным тонким свистом,
Мир двоится в голове ему подстать.
Мохов сам себя считает атеистом,
Но с губами не выходит совладать.
Он ведь стал курсантом-лётчиком, элитой,
Сверху вниз мечтал смотреть на пики скал.
Жизнь такая, что покоя не сулит, а
Он покоя никогда и не искал.
Он всегда хотел летать. В кабине МиГ-а
Было что-то. Сила, страсть и рёв турбин.
Абсолютно все, от мала до велика,
Оседлать мечтали кресла тех кабин,
Где ремни сжимают грудь почти до хруста,
Где полёт, свобода, красота кругом,
Где разгон, отрыв, набор и перегрузка
Давит так, что ты как клоп под сапогом.
Пусть, с годами всё больнее, всё разбитей –
Люди в небе превращаются в калек –
Чем истошнее ревущий истребитель,
Тем живее за штурвалом человек.
Мохов в лётное училище не птицей,
По-пластунски, со шпаргалкой – да, не без…
День – с друзьями выпить, с матерью проститься,
День ещё – в дороге дымом прокоптиться,
Разместиться, чтоб потом не суетиться,
И почувствовать, что как-то не грустится,
Что внутри – буквально – голод до небес.
Было ясно, были тучи, облака ли,
Сквозь окно с утра и вечером в дыму –
Небо – было! Только в небо не пускали.
И казалось, небу скучно одному.
До луны бы долетел, и на луне бы
Всю мат-часть учил и вдоль, и поперёк,
Ведь всегда над головой висело небо,
Как издёвка, как насмешка, как упрёк.
Мохов ждал.
Режим, подъём и переклички,
Аудитории, рутинные дела.
Раздражали даже бабочки и птички –
Впрочем, осень скоро в зиму перешла.
Мохов мучился в те месяцы до стона,
И по улице себя почти волок.
Небо было, как отбойник из бетона,
Будто низкий весь в потёках потолок.
Под таким обычно горочкой окурки,
С антресоли грустно смотрит пара кед…
Снег летел, как хлопья мокрой штукатурки,
Бурым месивом на старенький паркет.
Очень долго не услышишь птичьей трели
В тех краях, где люди учатся у птиц.
Мёртвый март ушёл в опрелости апреля.
Двести тридцать три, четыре, двести тридц…
Мохов сбился. Мохов брился и бодрился,
Не ругал тот день, тот импульс, что сподвиг.
Он под небом, как под крышечкой, варился –
И курил, и даже сносно матерился,
Только больше не бурлил и не искрился,
Будто в Мохове сломался маховик.
Отгудели, улеглись внутри метели.
Лето дома, где семья и сладкий сон.
Год второй прошёл, как будто три недели
Года первого – неделя на сезон.
Тридцать первое – ноль пятого.
Суббота.
Плац.
Автобус.
Хриплый рык из-под капота.
Командира голос – хруст под топором,
Сух и резок: «Первый взвод, вторая рота,
Смирно!
Вольно.
Едем на аэродром».
Дром-дром-дром – автобус дёрнулся и двинул.
Дром-дром-дром – взвинтило сердце, понесло.
Гатило весело и зло –
Сейчас доехать, сесть в кабину,
И разогнавшись тяжело,
Вперед, как пуля сквозь стекло,
Ведь нам ли жить наполовину?
Мы будто души исполина.
Нам повезло.
Нам повезло.
Не стало слов. Остались только междометья.
На взлётной холодно и ветер, как в трубе,
А рёв, как гром размешан с оркестровой медью,
Как будто некая зверюга перед смертью
Ревёт фамилию его, зовёт к себе.
Центнеры туши алюминиево-стальные
Не оставляли равнодушным никого,
Но Мохов знал, пока летали остальные –
Зверюга ждёт и просит именно его.
И вот, он здесь. В кабине тесно. Душно в шлеме.
Приказ взлетать, но тьма и слёзы на глаза.
В душе конец пришёл такой какой-то клемме,
Что отвечала много лет за небеса.
И ни вдохнуть, ни дотянуться до штурвала –
Шипел и мок, как льдинка на сковороде.
Взлететь и мог бы, только неба вдруг не стало.
Впервые в жизни. Никакого и нигде.
«Иже еси на небеси» – на небеси же!
Пусти же, Боже. Пусть летает человек!
Казалось, гул внутри уже не станет тише,
Казалось, миг застрял во времени навек.
Но он прошёл.
Казарма.
Ночь
И выбор сделан.
Кругом сопение счастливых спящих тел.
А Мохов видит в темноте, как всё сумел он,
Как он собрался,
Разогнался
И взлетел.

9736

Комментировать: