Погода в Одессе
Сейчас от ° до °
Ночью от ° до °
Море +°. Влажн. %
Курсы валют
$27.23 • €30.84
$27.75 • €31.45
$27.70 • €31.40
  • Обзор одесских соц.сетей:
За Одессу
Одесса в словах и выражениях

Старый порт

Среда, 18 августа 2021, 08:38

Александр Дерибас 100 лет назад

Алена Яворская, Facebook

Современные одесситы мало знают и мало любят свое море. Извечно вольная стихия, то гневно-бурная, то нежно-тихая, отражающая в себе то тучи, то небо, вдохновившая столько мечтателей и поэтов, с которой так глубоко сроднился душой наш незабвенный Пушкин — вспомните его стихи:

Прощай, свободная стихия!
В последний раз передо мной
Ты катишь волны голубые
И блещешь гордою красой и т. д.

Эта стихия у Одессы бьется теперь своими волнами о почти никем не посещаемые берега!

Современные одесситы слишком заняты своими городскими делами среди своих бездушных улиц и домов. Да к тому же, до последних годов, доступу населения к морскому берегу мешали дачники. Море было привилегией немногих.

А было время, когда одесситы не понимали, как можно жить без моря, как можно жить, не дыша морским воздухом. Берега были свободные — купайся, уди рыбу, мечтай, плыви, кто хочет. В особенности было оживленно в порту. Туда стекались не только люди, занятые портовыми работами, но и все население города.

Ведь построение Одессы началось с сооружения гавани. Первые деревянные сваи Платоновского мола предшествовали первым камням города. Первые мечты основателей Одессы сводились к тому, чтобы задобрить Черное море, чтобы сделать его мятежные волны ласковыми к приходящим кораблям. Все помыслы, все упованья первых одесситов сливались с судьбою строившегося порта.

На конце Платоновского мола была устроена пунта (от итальянского слова punto — конечный пункт), на которой были открыты ресторация и кофейни. С самого восхода солнца, появление которого возвещалось тогда всем жителям пушечным выстрелом, сюда собирались и стар, и млад, и люди труда, и купцы, и все население, жаждавшее морского воздуха. Куря, как рассказывал Пушкин, раскаленные трубки и оживленные морского волною, одесситы шумно беседовали здесь о своих делах, не упуская из своего взора ни на одно мгновение далекого горизонта.

Там, где море сливается своими волнами с волнами неба, вдруг, бывало, появится точка. И все одесситы взволнуются, и сердца их усиленно забьются. Корабль! Корабль! И радостно грянет, приветствуя его, сторожевая пушка, и нет терпения ждать неведомого, но желанного гостя.

Корабль, как нарочно, движется медленно, но вот уже белеют его паруса. Откуда он? Кто там? Что он везет с собою? Какие товары, какие вести? Вестей, вестей побольше! Ведь в те времена корабль был прежде всего вестником. Что делалось на Востоке, что делалось в Европе, какие новые события совершались в мире — все это узнавалось, главным образом, с моря, от приходящих кораблей. И рады были одесситы каждому пришельцу — будь он из Италии, Турции, Греции или из Франции и Испании. А прибывали к нам ради новорожденного, жизнерадостного и гостеприимного порта корабли со всех стран мира.

Выгружались тут же и свозились к таможенной площади заморские товары: бочки с маслом, с вином, ящики с мануфактурой, кипы табаку, фрукты, рожки, перец, кофе. Прибывших окружали одесситы. Расспросы без конца. Потом ознакомление новопришельцев с городом и с его увеселениями. Но прежде надо обменять привезенные деньги, и сыпятся на зеленые меняльные столики золотые иностранные червонцы, голландского или цезарского счета и гишпанские пиастры, как сказано в первых отчетах о городских доходах. Около таможенной площади, выше, по склонам нынешнего Польского спуска образовался с самого основания Одессы поселок портовых рабочих, носивший когда-то название Матросской слободки.

Там жили вольною общиною первые строители Одесской гавани, состоя, главным образом, из тех запорожцев, которые после разгрома их Сечи перешли на русскую службу во флот и назывались черноморскими казаками. Эта община была еще полна свободолюбивых сечевых традиций. К ней примкнули потом разные бездомные и скрывавшие свое звание люди, в числе которых было много крестьян, бежавших от невыносимо тяжелого крепостного ига помещиков. Все они пошли на работы в порт, свободно зная, что то, что они сделают для порта, будет работою для их собственного благополучия. Они долго не признавали над собою никаких властей и жили своими для себя установленными порядками и обычаями. Выходил на работу кто хотел, а нет — оставался в слободе и варил в котелке уху из только что наловленной рыбы.

Долго начальство никак не могло справиться с этой слободой. Полиция не смела показываться по ее соседству. А жили эти свободные люди хотя и мирно, но все же происходили у них иногда и ссоры, оканчивавшиеся самосудом.

Здесь матросы-иностранцы сближались с одесскими свободолюбцами, угощая друг друга в соседних тавернах табаком и водкою, и делясь своими мыслями. И нелегко сказать, кто кого более заражал духом независимости — пришельцы ли из старой культурной и умудренной опытом Европы или наши, еще дикие, обитатели новозарождающегося края.

Однако по мере усиления в Одессе правительственной опеки над населением пришел конец и вольной слободе. Она распалась как община, но дух ее сохранился во многих отдельных портовых рабочих еще, пожалуй, до сих пор.

Пришла цивилизация, а с ней чиновники и капиталисты. И появились на море громоздкие пароходы, закоптившие своим черным зловонным дымом белоснежные крылья прежних лебедей — кораблей. Порт, оживясь, разросся, работа по нагрузке и выгрузке товаров своих и иностранных принимала огромные размеры. Потребовались новые рабочие руки, новые рабочие спины. Возникла между портовыми тружениками конкуренция, т. е. вражда… И исчезла навсегда из Одессы та жизнерадостная вольность, которая царила раньше во всем ее населении. Появились в порту в среде рабочих босяки, или, как их у нас называли, «дикари» (столь правдиво изображенные талантливым певцом одесского пролетариата Карменом). Это были остатки того поколения первых строителей порта, которые знали от отцов о прежней вольности Одессы, не хотели и не могли примириться с ее новою жизнью. После целого дня рабски тяжелой работы на пароходах, задыхаясь в копоти угля или в пыли пшеницы, они не уходили в город. Они предпочитали обзавестись здесь у себя, в порту, кормясь в обжорках, пропивая свои заработки в кабаках и засыпая в ночлежках, а если не хватило на это денег, то под эстакадой, в котлах, выброшенных с пароходов, или просто в сорных ящиках таможенной площади. В этих ужасных условиях они чувствовали себя все же мягче, нежели в городе, потому что здесь они принадлежали себе.

Да, во многом, во многом изменилась старая Одесса. Но изменили ее не природа и не люди, изменили ее деньги, убившие в ней свободный труд. Изменилась Одесса и внутренне, и внешне. Остались неизменными только ее небо да ее море. Море, море! Как оно расширяет нашу грудь! Как оно разверзает нашу душу! Нельзя быть у моря, дышать им, любоваться, но не почувствовать почти непреодолимого стремления слиться с ним. Так и хочется броситься в него! Но не для того, чтобы утонуть в нем, чтобы погибнуть. Нет, — для того, чтобы отдать себя чему-то более широкому, более просторному, нежели наши маленькие земные интересы, чтобы выйти в нем за свои пределы… И прежде всего, чтобы омыть себя.

1921