Погода в Одессе
Сейчас от +14° до +16 °
Вечером от +12° до +14°
Море +18°. Влажн. 74-76%
Курсы валют
$28.39 • €33.31
$27.75 • €31.45
$27.70 • €31.40
  • Обзор одесских соц.сетей:
За Одессу
Одесса в словах и выражениях

Совершенно ненужные веревочки

Воскресенье, 9 февраля 2020, 17:53

Елена Каракина

                              «А этот старый фрак?
                              Он тоже был когда-то в моде…»
                              Э. Ростан. «Шантеклер».

Когда не смотришь телевизор, а просто слушаешь его из соседней комнаты, занимаясь каким-то делом, в памяти застревают совершенно неожиданные факты. Шла передача о каком-то выдающемся человеке, кажется физике. А, может, у него была другая профессия. Но не это главное. В передаче, в частности говорилось, что был он страшным педантом, у которого все, не только в науке, но и в быту было аккуратно разложено по полочкам. А так как он еще был по натуре скуповат, чтобы не сказать скуп, то никогда ничего не выбрасывал. Когда же он умер, и его наследники разбирали вещи, они нашли, среди прочего, в ящике пакет с надписью: «совершенно ненужные веревочки». Этот выдающийся человек, этот зануда, скупец и педант не в состоянии был выбросить даже совершенно никому не нужные веревочки! Вот еще одна из странностей человеческой природы – зачем-то загромождать свое жилище вещами, которые, ты точно знаешь, никогда ни за чем не понадобятся! Нечто такое, что нести тяжело, а бросить – жалко.

Когда-то для таких никчемных вещей существовали чердаки, куда отправляли всякий хлам. Бабушкины старинные платья, дырявые самовары, коробки с потерянными шахматами, лото с неполным количеством бочоночков, китайские вазы, утратившие часть своей эмали и красоты, старую мебель, да попросту вещи, вышедшие из моды. А дети, забираясь на чердак, вместе с реальными пылинками, вдыхали пыль веков, аромат давным-давно засохших цветов, выдохшихся духов и что-то пробуждалось в их душах… Или не пробуждалось, в зависимости от готовности души к пробуждению… В классике такой поход на чердак – не слишком редкая картинка.

В малогабаритных квартирах нет таких чердаков. Да и раньше, в коммунах, они не слишком использовались – чересчур уж были доступны посторонним. Впрочем, в коммунах были длиннющие коридоры, где можно было набивать дорогим сердцу хозяев старьем сундуки, шифоньеры, шкафы и прочие вместилища отжившего свой век хлама. А вот в «хрущобах» и «чешках» с ним не очень-то развернешься. Тут бы необходимое поместить, а ненужное ни к чему. Моя знакомая говорит: «Если я в течение года не пользуюсь какой-либо вещью, я ее отдаю». Похвальная решимость, и абсолютно справедливая позиция. И я ее разделяю. Но она может касаться исключительно моих личных вещей. И необыкновенно трудно, просто невозможно расставаться с теми ненужными вещами, которые принадлежали не тебе. А бабке, деду, отцу, вещами, которые что-то значили для них, хотя, может, и для них были абсолютно никчемны.

Так уж вышло: мы нынче разбираем старый хлам. Разбираем вещи, нам не принадлежащие. Кардинальные перемены случились в биографии. Бесповоротные и не слишком приятные. И мы чистим квартиру, стараясь избавиться от всего лишнего. Человечество, быть может, действительно, смеясь, расставалось со своим прошлым. Но может ли так весело смеяться, расставаясь с прошлым один-единственный, частный человек? Так ли уж будет сиять улыбкой его частное лицо?

Утешаешься конструктивным: «снявши голову по волосам не плачут», или молодецким: «гори хата – гори тын». Только слабое это утешение. Берешь шмотку, вещь, вещицу, уговаривая себя тем, что она тебе совершенно не нужна. Уже почти суешь ее в мусорный мешок – и вдруг, на полпути что-то останавливает решительную руку. И, вздыхая, кладешь ее на место. На то, на котором она лежала последние тридцать с лишним лет. Родители посчитали нужным забрать ее при переезде с квартиры на квартиру. Что это? Это белый чесучовый костюм, который дед надевал в праздники – еще до1941 года. Костюм пережил не только деда – еще и эвакуацию. Он побывал в Средней Азии, в Красноводске и в Пензе. Как и этот длинный – метра три – пестрый молдавский ковер, который лишь немного разошелся по швам. Впрочем, зашить его может любой, умеющий держать в руках иголку и нитку. Лия хранила его, Ира хранила его, – я должна выбрасывать? Или даже продавать? Семейную реликвию? А что, собственно еще с ней делать, когда этот ковер, на поверку, девать некуда. Как в той, мало кому известной песенке:

«Скажи-ка, брат гусар, на кой такой товар,
Который не всучишь и понарошку?
Куда его девать? Как платье надевать?
Пить, как вино, и жарить, как картошку?»

Ковер еще ладно. Найдутся добрые люди, которым можно его пристроить. А вот как прикажете быть с остатками рукоделья? Вот полюбуйтесь, кусочек вязанья, цвета кофе с молоком. Он связан такими сложными, оригинальными бубочками и был когда-то кофтой. Ее вязала прабабка Паулина. Пожалуй, единственная вещь в доме, оставшаяся на память от нее, сохранившая ее прижизненную энергетику. Мама носила эту вязанку во время войны, и она ее грела. А эта белейшая наволочка со сделанной вручную прошвой, сшита руками Кати. Скорей всего она была ее приданым – девушки тогда, семьдесят с лишним лет назад не только бегали перед свадьбой по модным магазинам. Большинство из них сидели у окна, прилежно шили и вышивали, готовя залог будущего семейного уюта, благополучия, стабильности. Жаль, не дало приданое ни уюта, ни стабильности. А наволочка по-прежнему бела, как бела была голубиная душа Кати. Рядом – длинное, как шарф, макраме – Лия вязала его для пианино. Да, у них когда-то, давно, еще до революции было пианино. Сохранилось смутное воспоминание о том, как где-то, в какой-то заснеженной деревне, где она врачевала еще совсем юной девушкой, волки по ночам подходили к избам. И чтобы отогнать страх, она играла на подаренном ей матерью фортепьяно. Странное, малоправдоподобное воспоминание – зима, деревня, волки, изба, девушка, с тонкой талией и пышными каштановыми волосами, извлекающая из клавиш звуки Шопена… Полоска макраме на память. Вышитый крестиком олень для диванной подушки. Крестик густой и мелкий, он как панцирем покрывает основу и на ощупь почему-то вызывает в памяти образ морского берега, ракушек, шум прибоя. Олень, прибой – бред какой-то! Еще одна картинка для диванной подушки – цветы в корзине. Оказывается, бабушка вышивала гладью не хуже, чем крестиком. А вот внучка ее освоила только стебельчатый шов, да и то, давным-давно забросила не доделанное вышиванье, где папа для нее заботливо перевел картинки из «Приключений Пифа». Пифов – четыре по краям, но вышиты только полтора, да еще гнедая лошадка посередине. А почти завершенный портрет великого пролетарского писателя Максима Горького, тоже крестиком, голубым, синим и черным – ну вылитый Буревестник – вышивала уже мама. Которая рядом сохранила крохотную шерстяную кофточку и элегантные полушерстяные штанишки. Штанишки, красненькие такие, моднячие в свое время – брата, это я хорошо помню, он же младший. А кофточка – моя, и тут уж я совсем не помню того времени, когда она была мне впору. Теперь она сбежалась и не налезет даже на кошку. Разве что небольшую куклу… Но современные Барби не носят подобных одежд. В конце концов, эти тряпочки – не такой уж большой сверток. Пусть лежат… пока.

С папиной же коллекцией вышло совсем странно. Дело в том, что отец, примерно с середины 1950-х, что-нибудь да коллекционировал. В первую очередь – почтовые марки. «Вот я умру, – говаривал он лет двадцать назад, – вы коллекцию продадите и разбогатеете». А в последние годы, наоборот, оставил эту мрачную песню, и стал собирать деньги, чтобы уплатить за вывоз марок в Германию, где мы намеревались его подлечить. Вызов семье на ПМЖ пришел через месяц после смерти папы. Примерно, как в известном анекдоте, где все время стучат по крышке гроба, сообщая: «Вы реабилитированы», «Ваш билет государственного займа выиграл». Коллекция была оценена, как весьма средняя, продана и вся ушла на папино надгробье на еврейском кладбище. Брату пришлось еще докладывать деньги.

С папиной смертью связана еще одна мрачноватая петелька судьбы. Дело в том, что, когда он женился на маме, своей квартиры у него не было. И он вселился в бабушкину, в Лиину, на улице Горького, которая, собственно, была не столько квартирой, сколько комнатой в двадцать четыре метра. И где они жили сначала втроем, потом вчетвером, со мной, а потом впятером еще и с братом. Впятером – лет шесть. Не подвиг, согласна. Многие семьи ютятся на гораздо меньшей площади много дольше. Но Лия, у которой под конец начал бурно развиваться атеросклероз, и которая и без того не отличалась кротким характером, часто напоминала: «Вы живете в моей квартире». Это было больной темой в семье. И надо же было, что, когда январским утром в пятницу отца не стало, и надо было спешить с похоронами, чтобы успеть до начала субботы, выяснилось, что да можно. Да, участок на еврейском кладбище, там, где лежит Лия Иосифовна Нурко. Прошло почти двадцать лет после ее смерти, и директор легко дал разрешение на «подзахоронение». Так папа вновь вселился в бабушкину квартиру. Навсегда. Навечно. Надеюсь, она не упрекает его за это. Тем более, что в нескольких метрах – участок, где лежат Иосиф и Брайна, дед с бабкой, папины родители, и бабушка Зина – мать жены среднего брата, и сам средний брат, пожалуй, самый обаятельный в семье, Миша Кац, ушедший несколькими годами раньше отца.

«Как раньше собирались на праздники, так и лежат – вместе», – замечает моя близкая приятельница. Печалиться ли тому, радоваться ли? Радоваться – что вместе, печалиться – что лежат, а не ходят рядом, смеются, шутят, ссорятся, мирятся. Впрочем, ссоры были нечасты. Изредка, когда меня выводило из себя папино неуемное собирательство, я его спрашивала: «Папа, ну зачем тебе это нужно? Ни к чему это барахло».

– Нужно – свирепо отвечал отец, дополняя свою коллекцию конвертов еще одним современным, не имеющим никакой ценности, ввиду того, что издается огромным тиражом, да и адресован предприятию.

– Нужно – говорил он, присоединяя к своей коллекции денег украинский купон, белорусского «зайчика», румынский лей или израильский шекель.

– Не сметь, – огрызался он, когда я предлагала ему сдать на макулатуру собрание сочинений Мартина-Андерсена-Нексе или тяжеленный двухтомник воспоминаний о Ленине.

– Не трогать, – рычал он, когда я собиралась выбросить очередную поздравительную открытку.

Вон их теперь, целый воз этих открыток: и октябрьские и майские и восьмимартовские. Лениниана и космос, куклы и цветы, космонавты и одессика, чистые и надписанные. По-настоящему коллекционных – не больше десятка. За годы работы в музее, я знаю, что представляет из себя настоящая коллекция.

Разве что книги? Да и они, собранные в годы дефицита пудами пылятся на полках букинистических магазинов. А потрепанный Надсон или Джонотан Свифт из «Золотой библиотеки» – не предмет вожделений собирателя. Впрочем, без этих книжных полок, на которых стоят недособранные собрания сочинений – у Шекспира не хватает одного тома, у Чехова – трех, у Мопассана – двух – без этих книг, согласитесь, жизнь стала бы намного менее интересной. Потускнела бы как-то. Их ценность для меня непререкаема и неоспорима. Их он собирал не зря. Как, наверное, не зря собирал и все остальное. Передал и мне свое, хоть к счастью и в сильно ослабленном виде, нежелание выбрасывать совершенно ненужные, распиханные по разным углам квартиры, совершенно ненужные веревочки. Веревочки, соединяющие нас с теми, кто бесповоротно, безвозвратно, навсегда ушел из этого мира. Накрепко привязывающие нас к прошлому – «там, где мама молодая, и отец живой».

Неправильно это, нехорошо. Нельзя и не стоит жить, постоянно оглядываясь назад. Жить надо не прошлым – настоящим и обязательно будущим. Прошлое – лишний груз, бессмысленный сантимент, отсутствие практичности и витальной силы. Но что поделаешь, если не хотят они рваться, если невозможно их просто так взять и выкинуть, эти совершенно ненужные веревочки!

Ну и, чтобы два раза не ходить, предлагаем вашему вниманию чудное эссе на эту же тему с сайта Little fairytale for you. Увы, там нет имени автора.

О ВЕЩАХ ЗАБЫТЫХ НА ЧЕРДАКЕ, И О ГРОЗЕ ЗА ОКНАМИ

– Нет! – строго сказала мать мальчику, который притащил с чердака старого плюшевого медведя.

– Но... – Мальчик только начал оправдываться, но тут же его перебил голос отца, – Верни на место этот мусор, нечего копаться в хламе.

Раздосадованный мальчонка понёс мишку обратно на чердак, крепко держа его за лапу. Чердак открыла мать, чтобы расставить мышеловки, а мальчишка успел подняться туда вместе с ней. Он был там первый раз и пришёл в восторг от увиденного. Всё пахло старыми вещами и пылью, на полу было множество разных коробок с кучей интересных вещей, а у стен стояли большие картины и стеллажи с книгами. Ну как все эти сокровища можно назвать хламом? Мальчик с тоской положил игрушку на место, в коробку. Уходя, он оглянулся на только приобретённую и тут же потерянную вещь. Ему показалось, что мишке тоже грустно. Мальчик тихо подошёл и посадил его на маленькое смотровое окошко, чтобы тот глядел на улицу и не скучал. Дверь чердака закрылась за мальчиком, и было слышно, как мать запирает за ним дверь на ключ. Тут ещё долго никто не появится...

– Ну?... – неуверенно послышалось из коробки, – Как там?...

– Всё изменилось, мадам Стелла, – теперь голос доносился с подоконника.

Зная, что их никто не услышит, забытые вещи начинали свой тихий разговор.

– Теперь там ни одной свечи, – продолжил плюшевый медведь, которого начинало слушать всё больше проснувшихся вещей, – свет горит сам по себе... И представьте себе, у них даже нет камина, чтобы греться!

– Как? – воскликнула всё та же фарфоровая балерина Стелла из коробки, – Такого быть не может!

– Да, именно так. Но в доме всё равно тепло. Чудеса! – Медведь сделал небольшую паузу, давая всем обсудить услышанное.

– Мне не удалось увидеть многое, женщина, похожая на нашу хозяйку велела вернуть меня сюда....

– А.. – подал голос старый огромный комод, – какие нынче шкафы у них?

– Они странные. все одинаковые, скучные… Они не могут говорить…

Комод погрустнел:
– Вот и закончился наш род…

– Но постойте-постойте, а как же мы? – крикнула картина прекрасной дамы, – В нас-то всегда есть душа художника!

– Нет. Теперь на стенах в рамочке висят какие-то бесформенные пятна…

Картина тут же замолчала, а дама на ней начала плакать.

С каждым их словом на дворе разражалась непогода. Вдалеке уже бушевала гроза. Вместе с плачем картины в окно ударили первые дождевые капли.

– Не грустите, друзья, – сказал медведь, – Про нас обязательно вспомнят…

Через двадцать лет дом снесли для постройки новой дороги. А плюшевый медведь смотрел на это из рук сына того самого мальчика, который показал ему частичку этого нового мира.

– Теперь мы с тобой, хозяйка... – подал голос медведь последний раз в жизни.