Погода в Одессе
Сейчас от ° до °
Вечером от ° до °
Море +°. Влажн. %
Курсы валют
$27.62 • €33.37
$27.75 • €31.45
$27.70 • €31.40
  • Обзор одесских соц.сетей:
Из раньшего времени
Одесса в памяти

Ришельевская, 84…

Суббота, 4 апреля 2020, 14:39

Михаил Познер

Кто сейчас в Одессе помнит, где стоял мой дом? Как будто его и не было…

А что тут знать?

Идешь по правой стороне Ришельевской — в сторону Водопроводной, переходишь Чижикова — и почти на углу мой 84-й номер. Считай, что я жил прямо на Привозе.

Сейчас на этом месте построили что-то большое, безразличное. А обычный был дом, только в нашем флигеле семей так на двенадцать-тринадцать. Все как-то перебивались, одалживали и переодалживали. А у самых богатых, может, было лишнее перелицованное пальто или, я знаю, кто-то мог унести для детей лишнюю буханку хлеба с хлебзавода на Слободке.

Что, то государство думало, как кого накормить? Я говорю уже за послевоенное время. Кто уцелели — вернулись домой. Кто — с войны, кто — из эвакуации. Кто с деревни сбежал от голодухи… Конечно, все жили с Привоза. Сам Бог велел.

Теперь от той жизни ничего не осталось. Даже стен…

А возле стен тех мы когда-то играли в «жмурки». Помнишь, «дын-дыра за себя»?!

А я помню. Помню…

И уже казалось, меня ничем нельзя испугать или удивить. Оказалось, что все-таки можно.

Как-то лет пять назад помогал разносить пригласительные на очередные выборы. И вот, где-то на Гайдара открывает дверь молодая женщина. Вижу в глубине коридора на стенке прикреплена табличка с надписью «Ленина, 84». Аж вздрогнул. За минуту перед глазами проскакала вся жизнь. Это для кого-то «Ленина», для меня — это всегда Ришельевская. Получилось, что еще ее дед, перед тем как валили наш дом, выкупил у работяг эту табличку. Деда того давным-давно нет, а вот «Ришельевская, 84» теперь навсегда в их доме. Как икона…

Мой 84-й номер!

Где-то в году 47-м мне было лет одиннадцать, не больше. Чтоб жить, мама научилась шить кепки-восьмиклинки. Мама шила, а я продавал… Вышел из ворот, направо — и ты уже торгуешь. «Торговый опыт» у меня был еще с 44-го (!) года. Я ж продавал холодную воду на Привозе. А это, скажу, таки школа!

Сразу после войны водопровод не работал, а у нас во дворе был вход в катакомбы. Вход тот давно почти завалили. С тех стен, с ракушечника, капала вода. Так я еще «с ночи» подставлял все, что попало — ведра, банки-склянки, бутылки. Потом отцеживал через два слоя «дверной» марли — и получи чистую воду! А лед брали тут же, в старых рыбных рядах… То ведро на Привозе «тянуло» рублей под сто, не меньше. Так за день тоже «отбивал» свои рубликов четыреста. Так и пел: «Есть холодная вода! Кому напиться-прохолодиться! Есть холодная вода…» А то ходил за водой на Сахалинчик. За раз мог принести аж два ведра! С остановками, конечно. С моих рук тогда пила, наверное, хорошая четверть Привоза…

Ну, это так…

А что те кепки? За раз брал ровно четыре штуки. Значит, дай вспомнить. Две — под пальто, одну — на голову, другая в руках. Распродал — сразу домой за новой партией. И так до обеда.

Вот как-то торгую, только «толкнул» одну кепку, как меня уже «высчитали». Смотрю, буквально летит на меня милиционер. Куда бежать? Далеко на Привозе не убежишь… А я как раз торгуюсь с одним евреем. Он хотел тут же сбить целую десятку — вместо 35 рублей совал четвертак. Я стоял на своем. Уже же научился здесь чему-то! А тут этот милиционер берет меня одной рукой и тащит. В другой руке у него уже другой задержанный! Куда? В опергруппу Привоза. Об опергруппе Привоза я бы мог рассказывать год без остановки. Опергруппа Привоза — это отдельная песня. И тогда, и теперь…

Короче, на мне пальто цвета кукурузы. «Пальто» — это очень громко сказано. Просто мама перешила «на меня» румынскую шинель. Мы же успели пережить румынскую оккупацию, два с половиной года пережить. И еще при румынах мама пришила к той шинели внутренний «липовый» карман, а уже под этим карманом был специальный «прорез» — прямо в подкладку. Этот «прорез» мог найти только я один. Вот туда и «сбрасывал» деньги — туда, в самый низ. Попробуй там найди! Я ж деньги не накапливал. Продал четыре кепки — сдал деньги, взял еще четыре.

Что ты не понял? Вот, допустим, шмонают по карманам, а в карманах пусто. А вообще, кто будет на Привозе тщательно шмонать одиннадцатилетнего пацана? На это все и рассчитано! Так что «прорез» этот пригодился и для советской власти…

Короче, тянут в милицию. В оккупацию еще не так было. Что, меня один раз задерживали? А это все-таки свои…

А тот еврей, зануда, видя, что милиционер что-то хорошо «отвлекся» на второго задержанного, продолжал идти за мной. И… продолжал торговаться. Я не уступил — по глазам видел, что он уже «загорелся»… И он таки взял, деньги — в «прорез». Слава Богу, еще от одного вещдока избавился. Теперь, считай, «с головой» у меня осталось только две кепки.

Ну что? Заводят в опергруппу. Наш милиционер побежал оформлять. А я остался один на один с тем «попутчиком». Он ко мне: «Слышишь, пацан! Шо там у тебя? Кепки? А по сколько?!».

Я его не только хорошо слышал, я его хорошо понял. Все-таки «румынский» опыт… «Дядя, я же вижу двумя глазами, что вас взяли с бабками! Сейчас вообще все «выгребут». Вам же лишние бабки «скинуть» надо! А так хоть кепка останется… Всего за полтинник!» И что ты думаешь? Он не задумываясь сунул 50 рублей. А это уже были деньги! Тарелка, например, даже борща — целая (!) тарелка — тянула от силы рублей 15. Восьмушка черного кирпичика — что-то 12 рублей. А в кино сходить, допустим, в «XX-летие», или в «Трамвайщиков», или в тот же «Бомонд» на трофейную «Сестру его дворецкого», или, там, на «Зигмунда Колосовского» — так рублей 5-7. Что я говорю? Сахарный «петушок» можно было на Привозе «отбить» за 5 рублей!!!

Все. Остался с одной кепкой на голове. Теперь попробуй взять меня, даже не голыми руками! Деньги «схованы», кепка — на голове. А кто допрет лезть пацану под подкладку?! …Дежурный раскалывает: «Ну, чем торгуем? С чем взяли?!». Я захныкал: «Дядя, я не торгую, я только вышел из дома. Я же живу на Привозе — на Ришельевской, 84! Мне на вторую смену, в школу на Куликовое поле…». Дежурный прищурился, подошел ко мне, держа в зубах зажженную «Беломорину». Небрежно прошмонал карманы, что-то напевая себе под нос. Тут к нашему разговору прислушался другой милиционер: «С Ришельевской, 84, говоришь? А кто там у вас дворничка? А?!». Как потом выяснилось, это был наш участковый.

Тыц-грыц! Что я, не знал, кому выбивал мячом стекла? Кому поджигал «кины» возле дверей?! «Тетя Наташа», — бойко отрапортовал я. Он кивнул: «Быстро вали отсюда! И не шатайся около торговых рядов».

Вот так мы зарабатывали с малых лет. Мой дом…

А как после войны ходили в школу?

По дороге в школу стояли уличные хулиганы — останавливали школьников, рылись в портфелях, отбирали завтраки, тетради, карандаши. Пацаны, у которых было что забирать, собирались группами у моих ворот. И я провожал их в школу.

Завидя меня еще издалека, те хулиганы уступали дорогу: «Привет, Серый! Эти с тобой?!». А уже потом, мне в спину, объясняли кому-то: «Это же Серый с Ришельевской, 84! Кореш наш с Привоза. Он только свистнет — и всех поставят на голову…».

Мы же еще имели дело с «поездными» ворами. А их боялись… Эти пацаны, старше нас, «чистили» московские, ростовские, ленинградские поезда. «Тырили» чемоданы… А между «рейсами» жили в развалках вокруг вокзала, играли с нами в футбол на полянке перед «судебкой» (теперь это Управление железной дороги). Мы их в Одессе ориентировали «по месту». А нас они уважали. Делились даже жратвой, даже могли за нас дать кому-то «оторваться». А как их потом найти? Раз-два… и они уже разбежались по своим поездам.

В других ситуациях вообще в мою сумку складывали все завтраки. Кто ко мне в сумку полезет? За мной же Привоз стоял! А потом, уже в школе, я раздавал обратно те бутерброды… Хотя и у самого «скрипело» в желудке… Какая мама? Мама уходила когда, было темно, и приходила, когда было темно.

…И когда уже потом учился в мореходке на Маразлиевской — тоже выручала моя Ришельевская, 84.

Тогда старшиной роты назначили мужика, уже отслужившего действительную службу, старше нас на хороших лет восемь-десять. Сволочь была законченная. Измывался над «молодыми», мог даже избить слабого. «Стучал» на всех подряд, выслуживался перед каждым погоном…

Пока он меня сильно не трогал, я тоже старался не обращать внимания. Но подошла моя очередь. И когда он в очередной раз замахнулся на меня, я неожиданно процедил: «Попадешься на моем хуторе — тебе конец…». Но кто обратит внимание на угрозы «из детского сада»? Так он думал… Но, представь, сама жизнь привела его на Ришельевскую, 84.

Уже смеркалось. Очевидно, он шел с Привоза. А я шел домой с экипажа. И надо же — мы столкнулись прямо возле моих ворот! Не подозревая, что это мой дом, но хорошо запомнив мои угрозы, он автоматически шмыгнул в подворотню. В мою подворотню!

Я — за ним. Он — в парадную, в мою парадную! Я — за ним. Он — на последний, третий этаж. И затаился…

Разве я мог этим не воспользоваться?!

На моем втором этаже я намеренно постучал соседу: «Слышишь! Ты не видел такого плотного мужика в морской форме?! Вроде он сюда забежал… Там, возле ворот, наши собрались — хотят его в лучшем случае… зарезать. Так ты его не видел?». Конечно, тот старшина все хорошо слышал. Можно себе только представить его состояние. Я пошел спать, а он, очевидно, на всю ночь забился в угол — пережидал…

Что сказать? После этого он не то чтобы меня не трогал, он при мне вообще никого не трогал… Завидя меня, замолкал и сразу переходил на другую сторону. Мой дом дал ему урок. Думаю, что Ришельевскую, 84 он никогда не забудет…

И я не забуду.

То то вспомню, то это… Как похоронки приносили. Как смотрела мама…

Как двор провожал меня в мореходку.

Как детей рожали, как хоронили, как «туда» уезжали…

Получается, что вся та чужая жизнь и была моей.

Вот закрою глаза и вижу наш 84-й. Могу даже посчитать окна и ступени его лестниц.

Так и сходим по тем лестницам, но теперь уже вниз…

А кому, спрашивается, нужна жизнь на две кнопки: включил-выключил?! Так что, глушить мотор?!

Нет, еще поживем…