Погода в Одессе
Сейчас от ° до °
Вечером от ° до °
Море +°. Влажн. %
Курсы валют
$27.10 • €30.57
$27.75 • €31.45
$27.70 • €31.40
  • Обзор одесских соц.сетей:
За Одессу
Одесса в словах и выражениях

На Кинбурнской косе

Четверг, 12 августа 2021, 18:32

Анатолий Михайленко

Я не воображаю себя тем единственным, ради кого встает солнце. Но проснувшись с первыми его лучами, радуюсь тому, что оно светит и для меня. Даже когда небо заволакивает серыми низкими облаками, я стараюсь не поддаваться унынию.

Этому научил меня одесский поэт Владимир Домрин. Последние годы он серьезно хворал, но никогда не давал повода, чтобы вызвать к себе сострадание. Вероятно, считая, что недуг человека — это его личная проблема и не зачем обращать на него вселенское внимание. Так поступают настоящие мужчины.

— Каждое утро, выйдя на балкон встречать рассвет, я говорю: «Спасибо, Господи, что подарил мне еще один день жизни», — признавался он.

Внешне Владимир выглядел вполне здоровым человеком. Ладная коренастая фигура, уверенные точные движения, загорелое обветренное лицо со слегка приплюснутым носом боксера, острый внимательный взгляд из — под густых бровей — все в нем выдавало бывшего спортсмена.

На сером фоне обыденной действительности он выглядел этаким денди, в хорошо пошитом и подогнанном по фигуре костюме с шевелюрой слегка вьющихся седеющих волос или в модной шляпе. Когда он приходил в местное отделение союза писателей, там возникала особенная атмосфера, словно по коридорам и закисшим кабинетам подул свежий степной ветер.

Не знаю, как к нему относились собратья по перу. Вероятно, неоднозначно, потому что Владимир был ершистым, не лезущим за словом в карман человеком. Ему приписывают несколько острых эпиграмм. Одна из них звучала примерно так: «Литературе нужен так Берберов, Как вошь в отряде пионеров», и неоднократно цитировалась в окололитературных кругах, вызывая понимающие улыбки. И едва скрываемую обиду у того, кому она была посвящена.

Как любой нормальный человек, он терпеть не мог сквалыг и скупердяев. Во время очередной встречи «мэтров» в подвальчике союза писателей, где было нечто похожее на буфет, мне довелось стать участником забавного инцидента. В заведении закончились крепкие напитки, и было решено купить в складчину водки в гастрономе, располагавшемся через дорогу. Мне, как самому молодому в этой компании, было поручено обойти со шляпой Домрина присутствующих по кругу, и собрать деньги. А потом, как водится в таких случаях, сходить за выпивкой.

Все шло чин чином, литераторы бросали в шляпу кто сколько мог. Последним оказался один молодой прозаик Пистрюк, подававший большие надежды, и возомнивший себя счастливчиком, поймавшим Жар-птицу за хвост.

Как ни в чем не бывало, я протягиваю к нему шляпу, а он начинает судорожно шарить по карманам. Длится эта пантомима несколько минут, так что на происходящее начинают обращать внимание остальные из нашей компании. Наконец, он достает из кармана металлический рубль, и его рука зависает над шляпой с зажатой в дрожащих пальцах монетой. Увидев эту позорную картину, Владимир Викторович не выдерживает.

— Не бери у него этот паршивый рубль, — сказал он с гримасой отвращения на лице, — я сам внесу за него его долю…

В Домрине странно уживались любовь к природе и страсть к охоте и рыболовству. Он часто выезжал в леса и степи, в поймы Дуная, Днестра, Южного Буга и Днепра. Из каждой такой поездки он привозил не только охотничьи и рыбацкие трофеи, но и проникновенные стихи, дышащие вольностью причерноморских просторов.

На Покровских хуторах, что на Кинбурнской косе, у него была дача. Как – то он пригласил нас с Анатолием Кузьминым — многолетним редактором университетской многотиражки «За наукові кадри», — приехать к нему погостить.

До Очакова мы добирались на «Ракете» — судне на подводных крыльях. После чего, преодолев на катере Днепро-Бугский лиман, ступили на хлипкую дощатую пристань на Кинбурнской косе. До Покровских хуторов, прятавшихся в буйной растительности ольхи, тополей и краснотала, было рукой подать.

Стояла тихая ясная погода раннего сентября. Над лиманом кружились стаи бакланов и черноголовых чаек, пикировавших к воде за добычей — жерехом, окунем, карасем или бычком. Мы шли с Анатолием по заливному лугу, густо поросшему песчаным бессмертником, золототысячником, мятой, ромашкой сопровождаемые гудением пчел и шмелей.

Вдруг на нас набежали две больших тени. От неожиданности мы спрятали головы в плечи, в замешательстве вскинув глаза кверху: над нами на бреющем полете проплыла, рассекая изогнутыми под углом крыльями воздух, пара пеликанов, напоминавших доисторических птеродактилей. Мы, молча, переглянулись, осознав, наконец, что действительно находимся в заповедных местах.

— О! Молодцы, что приехали, — сказал обрадовано Домрин, когда мы вошли во двор поросший муравой его дачи. — Мне одному среди женщин стало скучновато. — И, помолчав, продолжил: «Вы тут с Лесей занимайтесь по хозяйству, а я схожу к рыбакам и скоро вернусь».

— А вы очень кстати, — сказала Леся, жена и муза Владимира. — Будете чистить картошку. — Отказываться было неудобно. И мы с Кузьминым, засучив рукава, принялись за работу.

Пока Владимир отсутствовал, Леся рассказала, что среди их соседей преобладают одесситки, жены капитанов дальнего плаванья. И они, пока мужья бороздят моря – океаны, все поголовно выращивают луковицы тюльпанов на продажу, благо здешние климат и почва благоприятствуют их росту.

Когда мы с Кузьминым покончили с картошкой, вернулся Домрин. Он нес что-то завернутое в целлофан. Оказалось, это добрая треть осетра, или как его еще называют, Царской рыбы.

— Вот, прикупил по случаю у местных рыбаков — браконьеров, — сказал он. — Достаточно будет и для ухи, и для жарки…

Пока Домрин, Леся и Кузьмин занимались приготовлением обеда, я незаметно вскользнул через калитку на улицу. Я знал, что, если идти прямо на север, выйду к Черному морю. Сразу же за селом начинались невысокие песчаные дюны, поросшие редким низкорослым кустарником, ковылем и чабрецом с поздними яркими розово-фиолетовыми цветами. Взобравшись на очередную дюну, я невольно вспугнул пасущийся табун диких лошадей все как одна гнедой масти. Увидев меня, они, вскинув свои красивые с густой гривой головы и шеи, пустились трусцой к ближнему леску, темневшему на горизонте.

Пляж, на который я вышел, был плоским и тянулся до Ягорлыцкого залива и дальше до самого горизонта. Искупавшись, я прилег на мелкий серовато – золотистый песок и засмотрелся на белые перистые облака, проплывающие высоко в бездонном синем небе. Я еще никогда не бывал в таких пустынных, не тронутых цивилизацией местах и наслаждался непривычной вселенской тишиной. Шелест морских волн и редкие крики чаек делали ее еще глубже и пронзительней. Меня переполняли первозданные чувства, которые я не мог облечь в слова. Да и нужны ли они в такие минуты?

После обеда, плавно перешедшего в ужин, мы пили заваренный на лечебных травах чай с медом. Домрин читал стихи:

Облака, подаренные мне,
Мягким отороченные светом,
Ты увидишь и зимой, и летом
На закатной дальней стороне.

Облака, подаренные мне,
Из души переплывают в душу:
Потому-то и не стынут в стужу
Облака, подаренные мне.

Облака мерцают в глубине
Глаз твоих, застенчивых и строгих.
Нет без вас ни песни, ни дороги,
Облака, подаренные мне…

Перед сном мы гуляли по берегу Днепро-Бугского лимана, поросшего ольхой, вербой и неизменным тростником. Солнце медленно садилось далеко на западе, оторочив, точь-в-точь как в стихах Добрина, закатными лучами облака. В кустарнике отливала золотом рыбья чешуя, оставшаяся после дележа браконьерского улова. Перед нами посреди лимана погружался в синие сумерки приплюснутый купол острова Майский, где, как говорили, готовят боевых пловцов.

Ночь на даче выдалась неспокойной. Когда я, наконец, уснул, кажется, сразу же был разбужен шумом, доносившимся с улицы. Все — Домрин, Леся и Кузьмин, — были уже на ногах. Оказалось, что шум поднялся из – за двух взрослых лосей и одного поменьше, вероятно, их детеныша, взломавших ограду и забравшихся на соседний участок полакомиться тем, что росло в огороде. Я рассмотрел в сумерках огромных животных с роскошными отражавшими лунный свет рогами. Они, не обращая внимания на кричащих женщин, хозяек участка, продолжали, как ни в чем не бывало, выковыривать копытами из почвы бесценные луковицы тюльпанов и с аппетитом поглощать их. С помощью соседей сохатых удалось, наконец, выдворить за пределы участка. И они удалились в ночное пространство, потрескивая ветвями и сучьями, попадавшимися на их пути.

Впечатления от увиденного в той поездке, живы во мне до сих пор. А тогда, вначале 80-х, я хотел передать свои ощущения в стихах. Они долго не получались. И только несколько лет спустя, когда Домрина уже не стало, я, наконец, их написал, озаглавив «На Кинбурнской косе»:

В терпких водах лимана купается солнце,
Чайки вспышками магния слепят глаза,
И горят чешуи золотые червонцы
В темной чаще, где к небу взметнулась лоза.
Ветер моря и ветер степного простора
Над полоскою суши по-братски сошлись.
В это время душа, очищаясь от сора,
Принимает и славит, и празднует жизнь.
Пахнет «лидией», рыбой, увядшей травою,
Воздух влажный пьянит и тревожит меня.
Жесткий полог ветвей, как окошко открою
В необъятную ширь просветленного дня.
Но гряда облаков горизонт увенчала,
Перелетная стая упала на плес.
Обнажились в природе концы и начала —
то – то кончилось, что – то уже началось…