Погода в Одессе
Сейчас от +22° до +24°
Утром от +22° до +27°
Море -°. Влажн. 81-83%
Курсы валют
$25.89 • €30.14
$27.05 • €29.00
$27.00 • €28.90
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

Амаркорд - воспоминания о войне

Четверг, 11 мая 2017, 00:10

Виталий Оплачко

Zaчем, 12.05.2017

…Ранняя осень, еще тепло, но почему-то мой отец в серой толстой шинели с малиновыми кубиками на отворотах. В руках у него желтый фанерный чемодан. Он уезжает на фронт. Я иду провожать его «на калитку». Мне совсем не страшно - он такой сильный, и у него еще бело-синий значок парашютиста с подвеской за 27 прыжков.

Мамы нет, она уехала в свой госпиталь собираться. Папа отказался брать котлеты, которые бабушка жарит «на дорогу». Так что прощаемся мы вдвоем: военврач со свежим дипломом из Мединститута города Сталино и его сын. Больше они никогда не встретятся…

… Бомбят почему-то ночью. Что они там видят? «Это на Фонтале, наши бомбят», -говорит бабушка и гасит коптилку на столе. Очень сильный грохот, где-то совсем рядом. Бабушка кидается к моей постели и застывает, прикрывая меня собой. Улетели.
Утром весь двор выбегают на улицу. Снизу от пивзавода строем по трое поднимается конница. Лошади рыжие, на кавалеристах «кубанки», с трехцветных флагов свисают красивые желто-черные ленты. Впереди на мотоциклетке два немца. Кубанская дивизия.

…Уходят куда-то дядя Арон с тетей Фридой, в руках у них небольшие узелки. Дядя Арон работает на макаронной фабрике. Это она так просто называется, но там и конфеты делают, которые он иногда приносит нам, детям. Он очень высокий и всегда грустный. Или это потому, что у него глаза такие, большие и черные? «Куда они уходят?» - спрашиваю я бабушку. «Ивреев забирают», - вместо нее отвечает Мишкина мама. Через много дней мы узнаем, куда. Мариупольских евреев расстреляли у противотанкового рва на Агробазе.

Дед с бабушкой собирают вещи – мы перебираемся из своей пристройки в комнату тети Фриды и дяди Арона. На мой молчаливый вопрос бабушка говорит: «Раньше, до революции, этот весь дом наш был. Вернутся – мы им как раз все и отдадим». Я узнаю новые слова: вот этот здоровенный шкаф называется «шифонэр», а эта штуковина с полками – «этажерка». Бабушка расставляет на ней книги, которые перед отъездом нам принес Поляков, врач из маминого госпиталя. Книжки с портретами вождей на синих обложках бабушка сожгла на растопку, дедушка на самокрутки. Но остались тоже интересные. Я показываю деду на картинке какое-то чудовище, и он по слогам читает, шевеля бледными губами: «Ле-ви-а-фан».

…В нашем дворе квартирует немецкая полевая кухня. После солдатского обеда всем детям раздают что-то розовое на плоских алюминиевых тарелках. Запах такой приятный, что все едят, не ожидая, когда оно остынет. Вкус этого пудинга остался со мной на всю жизнь.

Вилли, ефрейтор живет в нашей комнате. По вечерам, выпив, он показывает деду, как надо поступить с Гитлером и Сталиным: сталкивает перед носом деда два здоровенных кулака –хрясь! Дед смеется, потягивая самокрутку, но бабушке это не нравится. Она боится.

Бедный Вилли! Он оставил свой ручной пулемет в углу комнаты и ненадолго ушел. Как назло, появились полевые жандармы с бляхами на груди и в касках. Пока ждали нашего ефрейтора, съели оладьи, которые пекла бабушка. Дождались и увели Вилли насовсем.

У соседки поселились другие солдаты , форма похожая, но не немцы. Говорят, вроде, по-нашему. Но ничего не понятно. «Это словаки», – объясняет мне мой друг Мишка. Они не такие добрые, каким был наш Вили. У них есть патефон, и на террасе бывают танцы с девушками из соседних дворов. Им словаки нравятся.

… Среди книжек есть Академическое издание 1937 года «Сочинения А.С. Пушкина». Меня завораживают рисунки на полях этой книжки – женщины в каких-то странных шляпах, профиль мужчины с длинным носом. Это «лукавый» из молитвы, которой меня обучает моя не очень религиозная бабушка. Вообще все мало понятные слова находятся в зрительных образах… Слово «изячный», которое бабушка произносит по поводу какой-то знакомой, это полотняный мешочек с ячневой крупой на верхней полке. Козьма Крючков, дедушкин любимый персонаж – это длинный зеленой краски крюк на мясной лавке. Для некоторых слов ассоциаций не находится, и это вызывает некоторую настороженность. Что такое, например, «ридикуль»?

… Конец августа. Жара. Город вымер. Уходят немцы. Всех трудоспособных сгоняют к зданию «полка». Здесь нас разлучают с дедом, он – не трудоспособный, останется в доме инвалидов. Я реву и не отпускаю дедину руку, немец в каске отпихивает меня. Нас с бабушкой в огромной толпе гонят на вокзал. По крышам и чердакам лазят немцы с топорами, выискивают спрятавшихся. Очень дымно. Люди говорят, что немцы подожгли Слободку. На вокзале залазим в товарные вагоны. Очень тесно и жарко. Бабушка находит место, стелет на пол одеяльце и укладывает меня… Люди прибывают. Чей-то здоровенный ботинок наступает на меня. Бабушка отпихивает мужчину. Поезд трогается. Уехали недалеко, под Сартаной налетают наши самолеты, начинают бомбить. Всех выгоняют из вагонов, немцы-охранники куда-то деваются, и мы с бабушкой, пользуясь темнотой и сумятицей, уходим. Она заставляет меня хромать, получается плохо. Но это и не важно – на улицах ни души. В квартиру мы не заходим, сразу в погреб. Здесь мы сидим целый день и следующую ночь. Между бочками из-под соленых огурцов и капусты бабушка устраивает мне постель. У меня начинается кашель, она зажимает мне рот рукой, дает воды из бутылки. Я захлебываюсь и продолжаю кашлять. Утром выбираемся. Вокруг мертвая тишина и прохлада. Заходим в комнату, все вроде цело. Через окно, распахнутое настежь взрывной волной, ветер приносит запах гари. Город продолжает гореть...

… Уже несколько дней в городе наши. Впервые за несколько месяцев идем с бабушкой по Большой к скверу. Там густая толпа. Я вижу – на фонарных столбах висят длинные люди с табличками на груди. Одна в сиреневом пальто мне кажется знакомой. Да ведь это Зоя-переводчица. Я видел ее во дворе у тети Таси на Карла Либкнехта, она танцевала под патефон с немецким офицером с серебряным кантом на погонах. Очень красивым офицером. Рядом вслух кто-то читает табличку: «За сотрудничество с фашистами». Бабушка оттягивает меня в сторону, мы уходим.

…Идем с бабушкой на вокзал, просто так, посмотреть на людей и на пассажирский поезд.

«Может, кого встретим», – говорит бабушка. Я знаю, что она надеется увидеть своего сына, моего дядю Валю. Его год назад забрали на работу в Германию. «С 42-го номера уже вернулись братья Литвиненко, может, и наш приедет», – шепчет тихонько моя бедная бабушка. Покупаем перронные билеты, но на входе нас останавливает патруль. Проверка документов. Бабушка достает из «ридикюля» свой советский паспорт и мою «справку» с фашистским знаком на круглой печати. В справке написано, что моя бабушка – это мама, а дед – папа. Справку «устроил» Валька Шварценберг, папин приятель. Его, немца по национальности, приняли на работу в городскую управу.

Нас ведут в железнодорожную комендатуру, бабушку заводят в комнату, меня оставляют в коридоре. Рядом на скамейке инвалид на костылях, плачет пьяная баба. Через полчаса нас отпускают, но без этой фашистской справки. Теперь моя бабушка – бабушка!

… Май. Во дворе среди камней от старой конюшни распустились желтые одуванчики. Из открытого окна у Пантелеевны во двор разносится голос Левитана: «В ознаменование нашей победы над Германией сегодня, 9 мая, в день Победы, в 22 часа столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам Красной Армии, кораблям и частям Военно-Морского Флота, одержавшим эту блестящую победу, тридцатью артиллерийскими залпами из тысячи орудий. Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!». «Павшим в боях» – это про моего папу». «Вечная слава» – это значит, что я его никогда больше не увижу? Слезы текут потоком, мне ужасно жалко себя. Мы регулярно после освобождения Мариуполя получали от мамы письма и переводы. А от отца никогда, ничего, ни строчки.

… Мы с бабушкой на базаре, у мясного корпуса, где подрабатывает дедушка. Мне покупают стакан «айряна» с замечательной коричневой корочкой и плоский горячий пирожок с картошкой. К нам подбегает соседка тетя Нюра с криком «Надя приехала!». Бежим по Торговой, по растресканным тротуарным плиткам. Я не жду задохнувшуюся бабушку и влетаю во двор. И вот она – моя мамочка, в военной «защитной» юбке и голубой «бобочке». Моя мама вернулась! Но оказывается, только в отпуск, на неделю.

Бабушка накрывает на стол, а мама развязывает носовой платок и протягивает мне побелевшие шоколадные дольки. Не курящим вместо махорки давали дольку шоколада в день. Три года она собирала этот шоколад…

Горит и кружится планета,
Над нашей Родиною дым,
И значит нам нужна одна победа!
Одна на всех, мы за ценой не постоим.
Булат Окуджава

Я написал свои детские воспоминания о той войне так, как запомнилось. Позже на мое сознание влияли книги, фильмы, школа и вся взрослая жизнь в Советском Союзе. От пионера до кухонного диссидента.

Мой отец и его три брата не вернулись с фронта. Мы не получили ни «похоронок», ни извещений «пропал без вести». Ни на одного из них. Совсем недавно мне удалось найти место захоронения только старшего из четырех братьев – Николая. Под номером 1678 лежит старший сержант, 1903 года рождения в братской могиле в окрестностях села Копанка Слободзейского (Каушанского) района. Погиб 16 мая 1944 года. Один из тысячи шестисот семидесяти восьми солдат, собранных по полям и оврагам Молдавии.

Два кровавых зверя, Гитлер и Сталин, отхватывая по куску, а то и целиком чужие территории, оказались в конце концов с общей границей. И война между ними стала неизбежной. Одним владела утопическая идея советизации всей Европы, а потом, может быть, и всего мира. Другой искал не менее утопической цели – жизненного пространства на Востоке для великой немецкой нации. И за ценой они действительно не стояли!

«Я снова взглянул на кучи и лишь теперь понял, что это трупы, уложенные, как дрова в поленнице, застывшие зеленовато-бронзовые лица, жесткая щетина, уголки губ, ноздри, глазницы подернуты ледяной коркой. Сотни мертвецов. Я спросил у лейтенанта: «Вы их не хороните?». «Невозможно: земля каменная, а взрывчатку тратить нельзя». Дж. Литтелл «Благоволительницы».

«Огромное пространство до горизонта было заполнено нашими и немецкими танками, а между танками тысячи стоящих, сидящих, ползущих, заживо замерзших наших и немецких солдат. …Танки налезали друг на друга, поднимались на дыбы, а люди – и наши, и вражеские – все погибли, раненые замерзли. И почему-то никто их не хоронил, никто к ним не подходил. Видимо, фронт ушел вперед, и про них – сидящих, стоящих до горизонта и за горизонтом – забыли». Рабичев Л.Н. «Война все спишет».

«…еврей, его ровесник, держал на руках ребенка двух-двух с половиной лет, а жена несла голубоглазого новорожденного: мужчина посмотрел роттенфюреру прямо в лицо и спокойно сказал по-немецки без всякого акцента: «Пожалуйста, господин офицер, убейте детей с первого выстрела». Дж. Литтелл, «Благоволительницы».

«Три больших комнаты, две мертвые женщины и три мертвые девочки, юбки у всех задраны, а между ног донышками наружу торчат пустые винные бутылки. Я иду вдоль стены дома, вторая дверь, коридор, дверь и еще две смежные комнаты. На каждой из кроватей, а их три, лежат мертвые женщины с раздвинутыми ногами и бутылками». Рабичев Л.Н. «Война все спишет».

В 1956 году Никита Хрущев объявил, что потери Советской Армии в войне на фронтах ВОВ составляют 20 миллионов человек. Потом эта цифра неоднократно менялась, но всегда в круглых цифрах: 23, 27 миллионов. И действительно, кто ж будет считать на тысячи, не говорю на единицы, погибших. Миллион туда, миллион сюда… Какая, в общем-то, разница? В болотах Припяти, в донецких степях, в лесах под Киевом лежат тысячи не погребенных наших отцов. У немцев жертв было значительно меньше. Немецкая статистика называет цифру погибших на Восточном фронте в 6 172 373 человек. По всей видимости, и эти цифры могут быть неточными, но… 373 человека – это не просто цифра в отчете. Это отношение к погибшим. Не говорю про первые месяцы боев: в окружениях и котлах гибли дивизиями. Но после перелома хода войны, почему так?

«…Ну положили моего дядю под Киевом 6 ноября 1943 года, потому что отцу всех народов очень хотелось салютовать в годовщину Октября. Он отсалютовал, а мой дядя и другие 40 тысяч полегли на куске земли величиной в футбольное поле!!! Герои??? Для меня они жертвы ни за что, ни про что. Они все хотели жить и надеялись выжить…». Сайт «Все грани».

Война с Германией длилась с 3 часов утра 22 июня 1941 года до 23 часов 01 минута 8 мая 1945 года, т.е. три года, десять месяцев, шестнадцать дней, двадцать часов и одну минуту. Вам несложно будет подсчитать, как это сделал герой книги Дж.Литтелла (вернее, сам автор), что, приняв хрущевскую цифру в 20 миллионов погибших, мы получаем 9,8 человек гибнущих каждую минуту войны, каждую минуту! И, закончись война на одну минуту раньше, жизнь десяти ребят была бы спасена. Такова цена минуты на этой кровавой войне.

Каждый год, в круглые годовщины в особенности, они вытаскивают на трибуны, наливают фронтовые 100 грамм, кормят кашей из полевой кухни ветеранов, которые на самом деле не видели военных действий. Власти выделяют деньги на проведение «мероприятия». И количество ветеранов по вызову растет, чем дальше от нас День Победы. Жалко этих старичков, увешанных значками и медальками, которые в 1985 году на 40-летие победы давали всем, кто когда-нибудь носил военную форму. Грустно смотреть на их морщинистые шеи, торчащие из ставших великоватыми мундиров, на их искреннюю радость – о них помнят. Да, помнят. Один день в году. Фронтовики, при нашей-то продолжительности жизни, получившие серьезные ранения и пережившие даже несколько дней войны, уже давно покоятся в земле. А те, очень немногие, еще оставшиеся, что они получили от благодарной Родины?

«…Страна Советов карала своих инвалидов-победителей за их увечья, за потерю ими семей, крова, родных гнезд, разоренных войной. Карала нищетой содержания, одиночеством, безысходностью. …уж слишком намозолили глаза «советскому народу-победителю» сотни тысяч инвалидов: безруких, безногих, неприкаянных, промышлявших нищенством по вокзалам, в поездах, на улицах, да мало еще где. Ну посудите сами, грудь в орденах, а он возле булочной милостыню просит». Евгений Кузнецов. «Валаамская тетрадь».

В течение нескольких месяцев страна-победительница очистила свои города от этого «позора». Порушенные монастыри получили новых насельников: на остров Валаам, в Кирилло-Белозерский, Горицкий, Александро-Свирский были отправлены тысячи инвалидов-фронтовиков. Чем не решение вопроса?

Еще одна ужасная страница войны – судьба советских военнопленных. К 16 ноября 1941 года, т.е. менее чем за полгода войны, в плен попали 2,5 миллиона красноармейцев и командиров, на 10 января 1942 года эта цифра выросла до 3,9 миллиона, причем в некоторых операциях количество взятых в плен превышало возможности немецкой военной машины: Белосток-Минск – 323 тысячи, Смоленск-Рославль – 348 тысяч, Вязьма-Брянск – 662 тысячи, Киев – 665 тысяч.

Общее число советских военнопленных, как и точная цифра погибших, вероятно, никогда уже не будет установлено. По данным советских источников, в плен к немцам попало 4,559 миллиона человек, зарубежные источники называют несколько большее количество – 5,7 миллионов. Свыше трех миллионов из них погибли в немецких концлагерях. Но страшное началось после освобождения из плена. Почти полтора миллиона советских военнопленных были направлены в фильтрационные лагеря НКВД, где условия содержания не отличались от общей системы ГУЛАГа. Из них более 15 процентов, а это сотня тысяч человек, прошедших ад немецких концлагерей, были в конечном счете отправлены в советские лагеря и в «штурмовые» (эвфемизм штрафных) батальоны. Людей, измученных голодом и болезнями, долгим содержанием в неволе, бросали на минные поля, чтоб они своей кровью смыли «позор пленения».

Во время перестройки Рейхстага рабочие обнаружили граффити на русском языке, нацарапанные красноармейцами на стене второго этажа. После недолгой дискуссии было решено оставить в качестве исторического напоминания имена солдат, « Москва-Берлин 9/5/45» и даже «Е…л я гитлера в жопу».

В 1985 году в честь 40-й годовщины окончания Второй Мировой Войны Президент Западной Германии (ФРГ) Ричард фон Вайзакер назвал поражение Германии днем освобождения. За пару десятилетий после войны немецкая нация прошла путь от горечи поражения к осознанию ужасов нацизма. Чувство национальной вины передается из поколения в поколение.

В России не произошло десталинизации. Портреты вождя висят в публичных местах. Сегодня для 50% россиян Сталин – хороший, эффективный менеджер. Что нам «Колымские рассказы» и «Архипелаг ГУЛАГ»! Да, идеология изменилась: отвалилась одна из «скреп» – Великий Октябрь, больше не вспоминают про «единственно верную» и ее творца Владимира Ленина. Путинский режим в этом отношении напоминает Сталина образца 1941-1942 годов, когда он вводил в армию российскую имперскую атрибутику, звания и погоны, покрой одежды. Новым звучанием наполнился сталинский тост о великом русском народе (в котором главным достоинством вождь считал долготерпение). «Русский мир», в котором «символом веры» является не пролетарский интернационализм, не победа коммунизма во всем мире, а строительство новой русской империи. Все это поразительно напоминает идеи нацизма. И праздник Великой Победы занимает теперь место сакральной духовной скрепы, цементирующей сознание народа и его веру в вождя.

Букеты сирени, бравурные марши, шашлык на траве. И повсюду «георгиевские» ленточки: на дамских сумках, детских колясках, магазинных прилавках…

Нет, праздновать День Победы, добытой ценой миллионов жертв, – кощунство.

Это день скорби и памяти по погибшим и по тем, чьи жизни закончились после гибели сыновей.

10002

Комментировать:
  1. Luckie Суббота, 20 мая 2017, 06:02
    bagusla abby bangkitkn pesrkaln,berlaounya perkongsian mklumt,jgn jdi diam besi berkarat,abby kan sdg mendalmi agama,mestilh byk y dia nk tahuHot debate. What do you think? 23  25