Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -6 ... -4
вечером -7 ... -6
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
За Одессу
Одесса в словах и выражениях

"Вашингтон"

Понедельник, 11 апреля 2011, 06:02

Олег Губарь

Есть такой город. В федеральном округе Колумбия. На реке Потомак. Машка читала про Белый дом, Капитолий, Пентагон, институт Карнеги и университет Говарда. Короче, обо всем том, что поставлено на службу империалистической реакции. Но эти звучные имена не вызывали в ней ничего, кроме приятного изумления, скорее даже оторопи.

Машка выросла в окрестностях почти полностью вырубленного Белопесоцкого бора, за сто первым московским километром. Родители ее служили на Каширской электростанции и знали на слух только Белый дом и Пентагон. Которые представлялись им огромными штабными вивариями капиталистических ястребов, акул и покуривающих сигары благообразных бульдогов.

Каким макаром Машка очутилась в нашей гавани, одному Богу известно. Но это был конечный пункт ее маршрута.

Я приметил ее сразу. В обед слесари да станочники разворачивали свои “тормозки” за доминошными столиками. Кто не забивал козла, так просто сидел, болтал, наблюдал, гоготал. Или блеял. Машка устраивалась в отдалении, всегда лицом к морю. Жевала как бы неохотно, функционально, что-то себе мурлыча под нос. Типа “Ой, мамочка, на саночках каталась я не с тем”.

Вся она немного походила на узел с вещами или, вернее, на плюшевого медвежонка старого советского образца. Аккуратненький округлый ватничек, плотная косынка. Ноги подобраны под себя. Да, признаться, я их и не помню, ног.

Округлость, завершенность формы подчеркивалась отдаленностью. Машка была таким себе заходящим солнышком, незаметно скатывающимся в залив.

Вероятно, отстраненность и некоторая мешковатость в свое время и вызывали какие-нибудь попытки насмешек и издевок, но я этого уже не застал. Машку по-своему уважали. Уважали заскорузлые горлопаны – ремонтники портальных кранов, ехидные интеллигенты-станочники, хозяйничающие на “Монархах” и “Вальтрихах” – полученных когда-то в виде контрибуции, тех самых, с помощью которых Германия прихватила за жабры Европу. Машке благоволили водители автопогрузчиков, разные механизаторы и докеры, не говоря уже о стропальщиках, крановщиках и сварщиках. И было за что.

Бедовая пэтэушница, она как-то очень легко, вроде бы не напрягаясь, переплюнула в мастерстве бывалых портовых сварщиков. Наложенные ею швы как бы зарастали. Нет, не так. Они напоминали мохнатые веточки рождественской елки. Не то. То есть то, но не совсем. Не умею сказать, что это было. Но из этого лет через двадцать с гаком выросло масштабное художественное направление.

Думаю, что могу влезть в Машкину шкуру. В одну из шкур. Был в моей предыдущей жизни похожий эпизод. Когда служил в армии. Мы тогда реконструировали аэродром для МИГов, и в числе прочего надлежало заливать – как в той присказке – смолу горячую в промежутки между бетонными плитами на “рулежках”, то есть дорожках, по которым самолеты выруливают на взлетно-посадочную полосу. Так вот, для заливки использовалось конусообразное ведро с круглым отверстием внизу. В это отверстие вставлялась металлическая пробка, а к ней приваривался штырь – рукоятка. И вот надо было с наполненным смоляным варевом ведром плавно двигаться вдоль стыка, регулируя помянутым штырем поступление “чернил”. Я научился делать это сразу и много лучше других. Испытывая по ходу грязной, прямо скажем, работы неописуемое эстетическое наслаждение. Наверное, это был единственный случай, проявивший мои скрытые художественные возможности. И это понимание, кажется, стало первым мостком, соединившим меня с сиротливым медвежонком.

Вообще-то я тогда состоял в бригаде, ремонтировавшей портальные краны. Но был момент – мы взялись лепить тупики из металлического швеллера для проходившей по территории порта железнодорожной ветки. Дело было нехитрое. А Машка “соштопывала” детали в единую скульптурную группу. Я часами стоял подле нее, что-нибудь подавал, придерживал, а она варила и варила. В первый раз дочиста сгорел. Глаза-то прикрывал, чтоб не поймать “зайчиков”, а шею оставил открытой. Ожог получился приличный. Может быть, сознавая свою вину, Машка сосредоточенно мазала мне опаленные места кремом. Но глаза ее при этом были какими-то жесткими или скорее равнодушными. В перерывах она по-прежнему удалялась к низкому обрыву и что-то такое жадно наблюдала. Может быть, кладбище ржавых искореженных запчастей, выпрастывающих из морской воды застывшие клешни.

Был тут, за цехами, и один-единственный портальный кран. Старожил. “Амэрикэн Хойст”. Из тех, что поставляли по ленд-лизу во времена послевоенного восстановления порта. Для серьезных нагрузок он был уже не боеспособен, а тут, на подхвате, работал исправно. И Машка на него взирала зачарованно, что я и подглядел. А когда мне с напарником поручили этого старикана реанимировать, стала проявлять ко мне все более заметный интерес.

Вместо традиционных обеденных приморских посиделок залезет, бывало, к нам в кабину, потаращится на неуклюжий редуктор, нежно провернет какой-нибудь патриархальный штауфер со смазкой, а после глядит себе в даль светлую, с высоты, так сказать, птичьего полета. А то еще и после обеда засидится. Косится и помалкивает.

У меня тогда роман был с Валькой, кладовщицей. Она по конституции была как бы Машкой, но в более нежном возрасте. Но такая открытая, вся на виду. Муж у нее временно отсутствовал – в армии, и я получился удачной заменой. Валька похохатывала на его счет: “На ночь, понимаешь, ложится с книгой. И читает, гад, читает. Ты сделай свое дело – и читай сколько душе угодно”. Мне: “Да я с тобой за неделю нажила больше, чем с ним за год”. Мы с Валькой чего-то там безмятежно напропивали с ее склада, какие-то излишки дефицитных стройматериалов. Как водится. Чтобы было о чем рассказать как бы по секрету, чем бравировать. Я как-то и Машке сколько-то пива предложил, от всей души. Тут она впервые и сказала что-то внятное. “Несмышленыш ты. Сейчас попьешь – и начнешь махать понедельником”. Понедельник – это кувалда такая, тяжеленная, отчего и название. “И начнешь махать понедельником. А запах из тебя попрет, словно ты водки нажрался. Кто надо зайдет, нанюхается – и премии лишит. На ровном месте”. Она права была на все сто. “А выпить, – говорит, – выпьем еще. Успеется”.

Что-то такое между нами установилось. Машка в основном молчит, а я ей что-нибудь рассказываю, историко-географическое, типа лектория “Знание”. Иногда про Вальку спросит. Отвечаю. Или про невесту мою тогдашнюю, Светку. Делюсь. Она говорит: “На фига тебе эта пианистка? Ты же рабочий человек. Может, ну ее? Хотя если мечта твоя в дому музыку поселить… Если мечта”. И такое прочее. А то море разглядываем. Французы нам тогда какое-то деликатное оборудование возили на игрушечных таких сухогрузиках. И все – с женскими именами. У Машки глаза загораются: “Прочти”. У них в бору Белопесоцком латынь из моды вышла ныне. Помедлив, читаю: “Дина И. Ф.”. “Что значит И. Ф.?” – “Черт его знает. Наверное, любовница судовладельца. Зашифрованная”. Машка вся вперед подается. Порыв, за ней не замечаемый.

Вон грек стоит. Почему-то не “Дионис”, а “Диони”. “Почему?” Машка вся превращается в локатор. Что-то бессовестно сочиняю с самым серьезным видом. Австралиец. “Порт Чалмерз”. Белоснежный, как говорится, рефрижератор. Бараньи туши возит. Там равнины, там нирваны. Машка трепетно ловит мою болтовню. На борту – австралийские овечки тонкорунные, мериносные. В белейших безрукавочках, подпоясанных шортиках, кроссовках, в короткополых хлопчатобумажных панамах. Кокетливо опершись о деревянный поручень, кофе пьют. Сигаретки шмалят. На корме – еще одна. У игрушечного верстака. Тисочки. Молоточек. Короче, детский конструктор. Здесь же – чашечка кофе. Я вопросительно кричу про “о-клок”. Для Машки цирк. Овечки, как по команде, сверяют часы, дружелюбно откликаются. Пора нам возвращаться к нашим баранам.

А рядом, плечом к плечу, замызганные “Суздаль”, “Перекоп”, “Коммунист”, “Янис Райнис”… Сходили поглазеть на поднятый со дна сухогруз “Моздок” – года четыре там прокантовался. Хлебнул, как говорится. Кинематографическое чудо. Декоративный “Титаник”. Машке неинтересно. Насмотрелась на подмосковные свалки да мусорники – обрамление и художественное оформление железных дорог. Про это она потом все говорила и говорила. А я все отмалчивался. В кабине “Амэрикэн Хойста”. В нерабочее время. Принесла две поллитры. Так получилось, что практически одной себе. Прихлебывала и говорила отчаянно. Про засранный Белопесоцкий бор, про пеньки, про прорастающие через отбросы и гнилье железные зубы арматуры. Теперь бы я сказал, что у нее получилась потрясающая виртуальная инсталляция. Которая заранее угадывалась в сварочных ее узорах и орнаментах.

Чтобы долго сопли не размазывать, Машка крановщицей заделалась. Доверили ей “Хойст” этот американский пожилой. Как-то все само собой вышло. Работы Машке немного было, да и выгоды никакой, если бы она и сварщицей не оставалась по совместительству. Теперь уж я к ней в гости поднимался. А она хозяйничала. Чай из термоса в алюминиевые кружки наливала и парную картошку из полотенец извлекала. Мужики наши подначивали, что, мол, роман у нас. Только ничего у нас такого не было. Более чем странно, если вспомнить себя тогдашнего. А между тем Машка и внешне преобразилась. Округлость становилась хорошая, притягательная. По теплой погоде – халатик веселенький, стрижка миленькая. Ноги обнаружились. Ножки. Плотненькие, не модельные, конечно, но аппетитные такие. Притронуться, а потом уж окончательно и бесповоротно припасть. Только вроде тайна у нас общая. Заговорщики мы как будто. И не преступить никак. Вроде как лапнуть красоту. Мерзость совершить.

Тут и Валька не ревновала. А Валька за меня кому хочешь бы глотку перегрызла, потому что со мной только человеком себя почувствовала, которого могут приласкать без задней мысли. Мы раз бредем с Машкой под ногами у кранов портальных, что-то там снова на бортах читаем, а моя кладовщица навстречу, вся в мыле. Я испугался даже. Думал, разборки грядут. Да тут другое совсем. Валька с нами поделиться хотела скоропостижно. Ее так и распирало. Руками замахала издали. “Ребята, блин, чего расскажу, укакаетесь! Ой. Не брешу. Нам завстоловой. Лично. По секрету. Мясо нашли. В портовом холодильнике. Из стратегических запасов. Прикидываете? Сорок седьмого года. А?” Мы: “Ну?!” – “Что ну, что ну! Пустили в продажу. А там захряпали за милую душу. И отрыгивали с удовольствием”. Впервые видел, как Машка хохочет. Заливисто. Сладко так.

А дальше рассказывать совсем просто. Потому что факты одни. И ко всему дальнейшему я напрямую не причастен. Поскольку был в отпуске. А когда вернулся, Машка работала уже “на районе”, собственно, в самом порту. Настоящей крановщицей, а не дешевкой на подмене. Там такие порталы! Уж не старине “Хойсту” чета. “Ганцы”. “Соколы”. “Альбатросы”. Самые новячие. Самые-самые. И ей на выбор предлагали. А она выбрала старый… “Вашингтон”. Всего два таких и оставалось. Тоже, наверное, со времен ленд-лиза. Но мощные. И экзотические. Узнаваемые. С как-то по-особому выпуклой просторной кабиной.

Внутреннее убранство кабины этой было очень продуманным. Американцы в деле знают толк. И была там одна интересная и важная в нашем случае конструктивная деталь. А именно – устройство главного “иллюминатора”, то есть окна или экрана, расположенного как бы непосредственно перед пультом крановщицы. Ведь ясно же, что “окно” это должно быть всегда чистым, чтобы не затруднять обзор, не портить панораму. А как же протирать его снаружи – вот вопрос! Американцы решили его довольно просто и оригинально. Обрамленное в деревянную рамку стекло вращалось вокруг оси – металлических кронштейнов, установленных ровно посередине высоты. Понятно? Запотело стекло или загрязнилось – достаточно надавить на него сверху, и оно переворачивается изнанкой. Протер – проверни назад.

Да, совсем забыл. Мой уход в отпуск как раз совпал с Машкиным днем рождения. К этому времени я уже интуитивно что-то о ней понимал. И очень мне хотелось как-нибудь ее растормошить чем-нибудь хорошим. Я даже заметался. Ну не духи же, в самом деле, не бусы из фальшивых самоцветов. Мама что-то увидала во мне неладное. От сердца оторвала: “Бери, – говорит, – этот сервиз. На что он нам. Мы же из стаканов чай пьем”. По тем временам подарок, прямо скажем, необычный. Тем более в наших обстоятельствах. Машка прямо обомлела: в десятку я попал. А бригадир Волковой заметил язвительно: “У меня, между прочим, тоже скоро день рождения”.

Ну вот. Теперь вернемся к нашему “Вашингтону”. Я там побывать не успел. А сервиз успел. Будет мне утешение.

Машка краны уже хорошо знала и практику отличную имела. Но вот это удобство. С поворотным стеклом. Не освоила. Или не предупредили ее о такой мелочи. Короче, она порядок стала наводить в новом доме. Взобралась на сидение и давай “окно протирать”, на него навалившись. Ну и провернуло ее.

Вообще-то плюшевые мишки не разбиваются. Не положено им. Машка и лежала совсем целенькая, упругая, с ясным личиком – видно, что-то такое симпатичное высмотрела за стеклом. Лежала на остове какого-то недоразобранного рештования, на каких-то штырях, стержнях, арматуринах, клыках, ребрах и прочих палеонтологических останках.

Ничего этого – как и на чем именно она лежала – я не видел. Просто знаю, как это было. Зачем мне это знание, не сумею и сформулировать, но определенно нужно. Как те стратегические запасы сорок седьмого года.

Почему вообще эксгумировался этот давний тоскливый сюжет? Я догадываюсь, почему. У нас теперь совместный проект с американцами. С издательством “Вашингтон Юнивэрсити Пресс”. Такой роскошный альбом о нашем восславленном случаем городе. Под названием “Memories”. Работа идет по-хорошему и по-разному. Недавно, в который раз (!) комментируя английскую подтекстовку к одной из иллюстраций, я сердито возопил: “Да не карантин это, господа хорошие, не карантин, черт бы вас подрал! Это портовая эстакада! Она когда-то заменяла портальные краны…”

Опубликовано в журнале «Октябрь» 2005, №7

2939

Комментировать: