Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас +1 ... +2
вечером +1
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
Из раньшего времени
Одесса в памяти

«В начале жизни школу помню я…»

Суббота, 30 января 2016, 09:40

Валентина Голубовская

Мигдаль Times, № 131, 2014

Мама сшила мне сумку с ремешком через плечо, сестры поочередно вышивали мне ее в течение лета. С ней я и отправилась в первый класс. Покупка портфеля и, к счастью, еще не обязательной школьной формы в первые послевоенные годы была для скудного семейного бюджета неподъемной.

Школа была на Французском бульваре, точнее в тупичке, параллельном Юнкерсовскому переулку. Квартиры первого этажа когда-то роскошного дома начала двадцатого века, с лифтом (правда, не работавшим), были превращены в классы.

Первое же впечатление от школы было пугающим. Неразбериха, орущая толпа учителей, растерянные дети, не знавшие, куда приткнуться на сентябрьском солнцепеке, – мне сразу захотелось домой!

Странно, но от первых двух школьных лет у меня не сохранилось почти никаких воспоминаний. Я уже читала запоем, после освобождения Одессы писала письма на фронт, прыгала до потолка от радости, когда приходили треугольнички полевой почты на мое имя, а тут – чья-то чужая мама в букваре, которая вечно что-то мыла: «Мама мыла раму, мама мыла Машу». В школе было скучно…

Зато вокруг школы было интересно. Я очень недолго ходила в школу в сопровождении старших, освоив маршрут, я отправлялась с Гимназической на Французский бульвар одна. Впервые почувствовав свою самостоятельность, я осваивала неведомую мне одесскую географию. Можно было идти в школу по Малой Арнаутской до Белинского, а можно было по Новорыбной (дома у нас все улицы назывались по-старому), можно было пройти к школе через улочки Отрады, а можно было идти по Французскому бульвару, наблюдать смену красок царственной листвы, приклеивать «носики» кленов на свой собственный нос. Встречать по дороге несчастных инвалидов. Особенно много в том районе было слепых, которых бережно вели их жены, дождавшиеся с фронта, пусть изувеченных, но все же вернувшихся мужей.

Многое казалось таинственным. Маленький особняк между Белинского и Юнкерсовским (Лейтенантским, Вице-адмирала Азарова) переулком. Высокая решетка отделяла его от бульвара. К копьям решетки с внутренней стороны был приторочен грубый толь – от любопытных глаз. Иногда открывались ворота, быстро выезжала машина, ворота тут же захлопывались. В это мгновение можно было заметить клумбы. И никогда не было видно обитателей. Молва приписывала владение этим особняком какому-то генералу… Рядом с решеткой особняка высились огромные резные двери. Никогда не открывавшиеся. Они тоже казались таинственными.

По дороге домой (не в школу – чтобы не опоздать на уроки!) соблазном был велотрек за легко преодолеваемым забором – на месте нынешней музкомедии. Особенно притягательным был он зимой, когда, сидя на появившемся у меня портфеле, можно было съезжать по его заснеженным крутым склонам. Этот велотрек позже писал Люсик Межберг.

Появились первые подружки. Одной из любимых была ясноглазая умница Соня Ойвин. Отец погиб на фронте. Соня, мама, брат и бабушка (я впервые услышала слово «бобеле») жили в двух крошечных комнатках, одна из которых была проходной. Однажды мы заговорились, приближались сумерки. Вдруг Соня попросила меня говорить шепотом. Мы еще какое-то время пошептались. Я засобиралась домой. Соня пошла меня провожать. В проходной комнатенке за столом с зажженными свечами сидела бабушка, произносившая молитву на непонятном языке. Она не шевельнулась, а мы на цыпочках прошли за ее спиной. Так впервые я увидела зажженные субботние свечи.

Еще не были отменены хлебные карточки. Я не понимала, что такое маслины, которые часто вспоминала мама: «Так хочется хоть одну маслинку». Я знала низкорослые деревья с тонким запахом мелких желтых цветочков, с узкими серебристыми листьями и серебристыми крошечными плодами, которые мы ели, несмотря на терпкий вкус. Почему же мама говорит, что маслины крупные и черные? Непонятно!

С упоением мы ели не только мелкие дикие маслины, но и сводившие оскоминой рот зеленые абрикосы, шелковицу, кисло-сладкое содержимое стручков гледичии. И «гогочки»! Что за дерево одаривало нас этими мелкими круглыми плодами, ума не приложу. Сто лет я не видела этих «гогочек», наверное, и не узнала бы их сейчас. Но в памяти они остались!

В первые два школьных года при любом намеке на температуру, на заболевание я пыталась остаться дома. А уж корь, скарлатина и другие детские болезни, длившиеся долго, казались мне вознаграждением за скучные школьные часы! Я не понимала страха взрослых. Я чувствовала себя наконец-то принцессой, вокруг которой суетятся, несут какие-то скромные, но для меня такие желанные гостинцы!

Но наступала необходимость опять тащиться в школу. Успокаивало меня только то, что вновь я смогу пройти по Гимназической до Новорыбной и заглянуть снизу вверх в огромные окна бывшей Пятой гимназии, где после войны размещался ветеринарный факультет сельскохозяйственного института. В этих окнах были видны устрашающие скелеты каких-то крупных животных. И страшно, и интересно!

Но особенно манящей была витрина гастронома на Канатной, угол Новорыбной. В ней было представлено изобилие по-советски – в виде бутафорских калачей, окороков и колбас. Что там было еще, не помню, но нежно-розовая колбаса, казалось, источала аромат. Опираясь на перекладину перед витриной, я долго любовалась этой сказочной роскошью снеди. Однажды подошел мальчик, чуть старше меня, и сказал: «Что, смотришь?! А я это ем!». Больше к этой витрине я не подходила.

Теперь же, когда наша Соня учиняет мне «допрос с пристрастием», с детским лукавством искушая меня: «Что ты больше любишь, яблоки или колбасу?» – я отвечаю: «Колбасу!» «А что ты больше любишь, конфеты или колбасу?» – «Колбасу!» Последняя высота искушения: «А что ты больше любишь, мороженое или колбасу?» – «Колбасу!» – совершенно искренне отвечаю я. Сонечка смотрит на меня с сожалением…

После первых двух лет на Французском бульваре нас почему-то на год перевели на Большую Арнаутскую, в 101-ю школу (бывшую гимназию Панченко, как не забывает напомнить мне Саша Розенбойм).

Именно здесь, в вестибюле школы, я увидела впервые девочку с летящей походкой, с зелеными глазами и чуть рыжеватыми густыми волосами. Это была Эвелина Шац.

Оглядываясь вокруг, я понимаю, что среди всех моих друзей и знакомых (о родственниках не говорю) нет человека, не просто знакомство с которым, но дружба, привязанность, несмотря на расстояния, редкие встречи, длится, по сути, всю жизнь. Гораздо позже, до знакомства со мной, с Линой познакомился Голубовский. И это знакомство переросло в дружбу. Да что может передать суховатое слово – дружба? Нашу любовь, восхищение, сопереживание не вместить в одно слово. Так что третий класс мне запомнился. Линочка, мы тебя любим!

И еще один, вроде бы незаметный эпизод произошел в третьем классе.

Недавно, увидев в «Новостях» северокорейское камлание по поводу десятой годовщины со дня смерти Ким Ир Сена, я в очередной раз подумала, как схожи нечеловеческие режимы. Убийство всего живого и возвеличивание смерти, особенно лицемерно-садистическое прославление поверженного соперника.

При Сталине непременные утренники в школах 1 декабря, в день, как говорилось, смерти Кирова. Я сама самозабвенно читала тихоновские строчки: «В железных ночах Ленинграда по городу Киров идет».

А уж день смерти Ленина – он был выходным днем (не 8 марта, не День Победы!). День рождения Ленина был обозначен в календарях, но никакой аффектации в связи с ним не припомню. А накануне выходного перед днем смерти – на все лады твердились тлетворные, лживые тексты из «Краткого курса истории ВКП (б)». Оценки, естественно, сегодняшние. Ничего этого в третьем классе я не понимала.

Нашей учительницей в третьем классе, всего лишь год, была пожилая дама, которую звали Елена Яковлевна. Фамилии ее я не знала ни тогда, ни тем более сейчас. К сожалению. С венчиком седых волос, в каком-то платье темного цвета с белым воротничком, Елена Яковлевна была похожа на гимназических наставниц. Возможно, она успела побывать в этой роли до революции, от которой нас отделяли тридцать с небольшим лет.

И вот наступает «предсмертный» ленинский день. Всюду собрания, классные часы, всюду слышен шелест страниц «Краткого курса».

После уроков Елена Яковлевна оставляет нас всех на «классный час». Мы уже выучили стихи о Ленине и Сталине («два сокола ясных ведут разговоры» и все в таком же духе!) и готовы их читать друг другу и нашей старенькой (как нам кажется) учительнице. Но Елена Яковлевна достает из старомодной сумочки старую книжечку и, к нашему удивлению, начинает читать стихи памяти героев, павших в русско-японскую войну­. Она читает тихо, но выразительно, с чувством. И ни слова о Ленине-Сталине.

Что это было? Понимала ли она, что делает? Было ли это данью памяти погибшего жениха, отца, брата? Ничего не знаю.

После третьего класса мы вновь вернулись к себе на Французский бульвар. К нам пришла новая учительница. Елену Яковлевну я больше никогда не видела. Но почему-то это, вроде бы незначительное, воспоминание – одно из самых дорогих в так и не полюбившейся мне школе.

Из книги «На краю родной Гипербореи»

Рисунок Алексея Коциевского

9328

Комментировать: