Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -5 ... 0
днем +1 ... +3
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
За Одессу
Одесса в словах и выражениях

Рассказ без названия

Воскресенье, 10 января 2016, 08:40

Александр Рапопорт

Всемирные Одесские новости, № 2, 2009

Приехав в Одессу со своей невестой, я застал бабушку неизлечимо больной. Две ее сестры умерли от рака, эта же болезнь была у нее. Диагноз от больной скрывали, но она, скорее всего, не питала иллюзий… В больнице состоялся консилиум, рекомендовал оперировать. Сделали общий наркоз и к операции приступили, но, убедившись в обширности поражения метастазами, хирург продолжать отказался. Не имеет смысла. Когда действие наркоза кончилось, она открыла глаза и спросила: «Так быстро?».

— Все прошло отлично, — ответил хирург.

Вскоре после этого бабушку выписали из больницы.

В ее комнате царили полумрак и запах лекарств. Верхний свет был погашен, шторы задернуты. Горела только небольшая настольная лампа, перенесенная на тумбочку у кровати. При таком освещении тени на лице обозначились резче обычного. Бросалось в глаза, как бабушка исхудала за время болезни. Мне хотелось рассказать ей о том, что могло бы обрадовать, — перед приездом я обнаружил, что ее предок упомянут в сочинении Пушкина.

О своем дворянском происхождении в те социалистические времена бабушка, депутат горсовета и заслуженный учитель республики, говорила редко и только в узком кругу. Умение себя подать, изложить свое мнение отличало ее от коллег. Но проявляла она его моментами, лишь тогда, когда считала крайне необходимым. А в основном, умела находить некий общий тон, которого с окружающими и придерживалась, так, чтобы соответствовать советскому поведенческому стандарту, «быть в коллективе». Главным в общении с внешним миром было добродушие, эмоциональная отзывчивость, внимание к собеседнику. Каждому адресовалась улыбка (это задолго до победоносного шествия голливудской кинопродукции). При этом она делала для себя достаточно жесткие оценки людей, с которыми сводила судьба, и делилась ими, если считала, что такое знание на пользу ее близким.

Иногда она рассказывала неожиданное.

Например, о приезде Николая II в Одессу вместе с августейшим семейством. Облик царя ей не понравился, она нашла его недостаточно царственным.

Или о близком родственнике, завсегдатае ипподрома и участнике Белого движения, который в 20-м году вынужден был вместе с остатками своего полка отплыть в Констанцу; с тех пор никто из родных ничего о нем не слышал.

Или о том, что под впечатлением фильмов с Верой Холодной она тайком от родителей поступила в киношколу при Одесской киностудии, но вскоре это как-то раскрылось, и ее отец, а мой прадед, силой дочь оттуда увел.

От нее я впервые услышал стихи Ахматовой, однажды она наизусть прочитала мне «Сероглазого короля». «Когда мы в молодости, парни и девушки, собирались своей компанией, у нас читали такие стихи. Сейчас вкусы несколько упростились», — сказала бабушка.

Еще был рассказ о том, как в тридцатые годы она вместе с мужем, моим дедом, работала в специальной колонии для детей репрессированных родителей. Родители совсем недавно были крупными партийными и государственными чиновниками. Если в колонию приезжал «черный ворон», это означало, что кого-то из учителей увезут навсегда. Поскольку дед преподавал историю, что было равносильно хождению по минному полю, оба они не сомневались, что однажды — вопрос времени — «черный ворон» приедет и за ним. На этот случай дома заготовлен был узелок с бельем.

Подобных историй было немало. Хотя я неплохо, как мне казалось, знал ее биографию, всегда в ней существовали какие-то неосвещенные зоны, вроде бы не вытекающие из предыдущего неожиданные поступки, не известные мне повороты. Такие сюжеты она извлекала из памяти, когда считала, что настало уже время, «можно об этом рассказать».

Ребенком у меня был особенный повод гордиться бабушкой. Рядом с Соборной площадью, куда к гранитному памятнику губернатору Новороссийского края Воронцову фребеличка приводила меня гулять, рядом, повторяю, с этой площадью имелась в городском хозяйстве доска с фотографиями «передовиков коммунистического труда». На ней висела и фотография бабушки с орденом Трудового Красного Знамени на груди. Мне нравилось приводить к этой доске сверстников и хвастать, что «вон тот вот» орден я видел вживую и держал в руках. Сегодня меня удивляет, что так отмечен был не преподаватель идеологической дисциплины, а школьный учитель русского языка и литературы.

Бывало, мы шли с ней по улице, к нам подходил бывший ее ученик, выпускник средней школы № 47 города Одессы и спрашивал: «Марьяна Леонтьевна, вы меня узнаете?». Бабушка улыбалась и всегда правильно называла фамилию. Полное ее имя было Марианна, в обиходе переделанное в Марьяна, а в семье и для самых близких людей она была Мара.

— Смотри, что я нашел.

Я взял с полки дореволюционного издания томик с потертым уже золотым тиснением и раскрыл «Кирджали», то место, где речь шла о сражении турок с местными повстанцами под Скулянами.

«Сражение под Скулянами, кажется, никем не описано во всей его трогательной истине. Вообразите себе семьсот человек арнаутов, албанцев, греков, булгар и всякого сброду, не имеющих понятия о военном искусстве.» — ладно, это пропускаем… ага, вот здесь: «Турки рады были бы действовать картечью, но не смели без позволения русского начальства: картечь непременно перелетела бы на наш берег. Начальник карантина… сорок лет служивший в военной службе, отроду не слыхивал свиста пуль, но тут бог привел услышать. Несколько их прожужжало мимо его ушей. Старичок ужасно рассердился и разбранил за то майора Охотского пехотного полка, находившегося при карантине. Майор, не зная, что делать, побежал к реке, за которой гарцевали делибаши, и погрозил им пальцем. Делибаши, увидя это, повернулись и ускакали, а за ними и весь турецкий отряд. Майор, погрозивший пальцем, назывался Хорчевский. Не знаю, что с ним сделалось».

— А в конце тома, в примечаниях к рассказу, сказано: майор Охотского пехотного полка — Карчевский (у Пушкина не совсем точно).

Фамилия бабушки была — Карчевская.

— Он пишет, — продолжал я: — «Не знаю, что с ним сделалось». Но ведь это происходило недалеко отсюда, в Бессарабии. Легко себе представить, что выйдя в отставку, майор Карчевский решил поселиться в Одессе и купил дом на Ближних Мельницах, где ты и родилась меньше чем через сто лет после этого события.

Внимательно выслушав, никак не прокомментировав услышанное, она сказала: «Я сейчас к вам выйду». Попросила отвернуться, встала с постели и ушла за ширмы. Выйдя оттуда в прямого покроя темной юбке и белой блузке, заколотой у воротника брошью, спросила: «Я соmme il faut?».

Я не знал тогда, что ей ежедневно кололи морфий, чтобы снять боль. Не догадывался, чего это стоит — так держаться.

Пройдя в другую комнату, к столу, где все сидели, она познакомилась с моей будущей женой, произнесла приличествующие случаю слова, благословила. Всю жизнь она была человеком правил и считала, что именно так ей сейчас следует поступить.

Вскоре мы уехали. Через неделю после нашего отъезда бабушка умерла. Мне не удалось быть на похоронах.

Такой она мне и запомнилась в тот последний раз, на границе жизни и смерти: в прямого покроя темной юбке, в белой блузке, заколотой у воротника брошью, и с этим вопросом: «Я comme il faut?»

9204

Комментировать: