Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас +1 ... +4
вечером -1 ... +1
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
За Одессу
Одесса в словах и выражениях

Пути Господни (в ожидании брынзы)

Среда, 8 ноября 2006, 13:34

Сергей Рядченко

Юрию Сычеву

А еще говорят, темп жизни, трудно встретиться.

Темп, не темп, а зевать, конечно, не следует.

Жили-были, вам скажу, Модест Митрофанович и Василий Лукич. Ходили друг к другу в гости. Да вы их знаете.

Модест Митрофанович трезвый (ММТ) водил дружбу с Василием Лукичем выпившим (ВЛВ), а Василий Лукич при памяти души не чаял в Модесте Митрофановиче под шафе. Правда трезвый Модест Митрофанович за милую душу ладил также и с невыпившим Василием Лукичем. А что? Выпивший же Модест Митрофанович трезвого Василия Лукича на дух не переносил и норовил якшаться исключительно с Василием Лукичем нетрезвым, но тот, увы, уже водил дружбу с трезвым Модестом Митрофановичем, а нетрезвого его откровенно недолюбливал. Путались, конечно, господа, тупиковали, но все же жить можно было, шло оно вполне своим чередом.

А потом как-то за полночь исключительно трезвый Модест Митрофанович рассорился в пух и прах с Василием Лукичем употребившим, и вознамерились они впредь не пересекаться.

И вот Модест Митрофанович, как стеклышко, звонит, соскучившись, своему единственному теперь другу тверёзому Василию Лукичу. И, представьте, застает того дома чудесным образом. И рады оба. Сколько лет уже не получалось состыковаться, а тут на тебе. И зовет на радостях трезвый Василий Лукич в гости к себе такого же, как он, Модеста Митрофановича, и тот летит к нему на крыльях верной дружбы с тремя пересадками, но никакого друга, увы, не застает, тот убыл, не дождавшись, а встречает его в дверях Василий Лукич, на радостях принявший. А Василий Лукич, принявший на радостях, ничем не отличается от Василия Лукича, принявшего с горя, или по любому иному поводу или без повода. То есть является такой Василий Лукич обыкновенным выпившим Василием Лукичем (ВЛВ), «О» можно опустить. А, как мы помним, между ММТ и ВЛВ произошла размолвка, и повод ее может тут показаться притянутым за уши, за малые и большие, торчком и висячие мохнатые уши, но вряд ли все же кто-нибудь решится отказать ему, поводу, в его суровой принципиальности. А повздорили трезвый с выпившим, не сойдясь во мнении, сколько и каких именно цветов солнечного спектра различают кошки с собаками и в чем коренятся базисные различия их когнитивного восприятия. Да уж, выходит, что действительно каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Именно каждый. Согласитесь, тут и с самим собой непросто договориться, не то, что с другим, пусть даже другом. Вот и побили горшки. Не удержались. И вот, значит, вместо Василия Лукича ни в одном глазу встречает в дверях своей квартиры Модеста как стеклышко Митрофановича Василий Лукич уже опрокинувший, и неловко обоим. Как быть? Хоть и поссорились, а люди-то интеллигентные, порывов простых не практикуют. С другой стороны, интеллигенты, однако ж и повздорили-то не на шутку, до конца дней, а как же.

Вот незадача, думают оба.

Казус, думает себе отдельно Василий Лукич под буквой «В».

Коллизия, размышляет самостоятельно, переводя с дороги дух, Модест Митрофанович под эгидой убедительного «Т».

Потоптались вежливо в прихожей, справились, как житье-бытье, а о кошках с собаками ни полслова. Из той же вежливости предлагает Василь Лукич Модесту Митрофановичу стопку на дорожку не без намека. А Модест Митрофанович возьми да не откажись, и то, правда, в такой конец смотаться, вы б тоже призадумались прежде, чем просто сгоряча от ворот поворот. Из Люстдорфа-то, где у Модеста домишко, в Дофиновку, где Васин особнячок, свет, знаете, не близкий. Туда-сюда и дня как не бывало. А еще говорят, у нас город маленький. Может, он и небольшой, зато длинный, как Бог знает что. Не хочет в степь, не дурак, вдоль берега тянется.

Принял, Модест, значит, Митрофанович стопку из рук Василия Лукича, поднял, значит, за здоровье с удачей, а от неловкости приплел сюда даже на брудершафт. Но Лукич отмел:

— Что мы, в самом деле, немцы какие-то!

Чокнулись степенно, люди вежливые. И вот вам ребус почище квантовой механики: поднимал стопку да чокался один Модест Митрофанович, а опускал уже Модест Митрофанович совсем иного рода. Мчался к другу через весь город один человек, а в гостях теперь оказался совсем другой, да еще и не у того в гостях, к кому первый-то мчался, а опять же у кого-то совершенно несопоставимого. Даже у вас голова кругом, а тут каково? Самое время бы сейчас незабвенного Нильса Бора сюда с его Копенгагенской интерпретацией, но только, положа руку на сердце, кто у нас ее, интерпретацию эту, хоть разок штудировал, а? о том, что любая модель реальности есть собственно модель, а не сама реальность, ну, грубо говоря, в таком духе, кто? А я вам так скажу — а никто! У нас-то и Хельсинского соглашения днем с огнем, а Хельсинки, так понимаю, поближе будут. Что уж тут о Копенгагене. Живем по Аристотелю, даже если о нем не слыхали, в том смысле, что Греция-то под боком, и что все у нас как? а так: либо — либо; либо так и не иначе — либо не так, и тоже баста! и третьего не дано. А оно видите, как, совсем и не так бывает.

Я вам больше скажу, их, Модестов с Лукичами, на самом деле гораздо больше, чем можно себе представить. Мы на четверых указали просто для наглядности, чтоб, с одной стороны, получить представление, а с другой, чтоб у нас же с вами шарики за ролики тут же и не заехали.

А так, конечно, есть еще и радикалы по каждой линии. И не радикалы. А помимо еще имеют место и пере-что-вы-только-хотите и недо-кто-вам-только-угодно.

Из радикалов вот, например, Модест Митрофанович крайне тверёзый (ММКТ). Случается такой Модест Митрофанович в нескольких фиксированных случаях, возьмем один — проверенный многократно — после чтения газет на политзанятиях в ЖЭКе. Он тогда говорит:

— Нет, ну, в самом деле, Вась, коммунизм это светлое будущее всего человечества, и Ленин пророк его. И Слава Богу, а не то не дай Бог.

И еще:

— А капитализм, Вась, — погибель наша. Да вот, сучий потрох, сам, того и гляди, дуба даст на радость всем людям доброй воли. Есть, Вась, в мире справедливость, видишь? И КПСС — ее синоним. Есть, Вася, видишь, прогресс, и мировой пролетариат — его повивальная бабка.

Понятное дело, с таким Модестом только и может справиться что Василий Лукич, выпивший одноразово, но до крайности (ВЛКВ-1). Вот вам еще один. Изъясняется он в первом часу ночи изысканно до хрустальности, не позволяя языку заплестись, а мысли обрушиться. Говорит он тому на кухне:

— Дурак ты, Модест, каких свет не видывал. И несчастные твои дети с внуками до седьмого колена. Вот меня завтра не найдешь, кто тебя слушать станет, баран заблудший? Тебя ж добрые люди с порога спровадят. И поделом. А то еще и морду надраят.

— Меня-то за что? — возмущается крайне трезвый Модест Митрофанович. — Мне-то не за что. А вот тебе, Вась, надо бы. Что ты такое несешь-городишь, свинья пьяная?!

— Да я, сколько ни выпью, всё трезвее тебя самого трезвого, трезвый мне тут сыскался, пророк с акушеркой. Синоним, говоришь? Фюрер тебе синоним.

— Я фашист?! А ну забери назад, а то, честно, Вась, обижусь.

— А кто первый начал? Не заберу.

— Забери. Морду надраю.

— А вот и не надраишь!

— А вот надраю.

— А вот хочу видеть.

— А вот и увидишь!

И так могут всю ночь напролет без особых издержек. В общем, стоят друг друга, хранят, титаны, мировое зыбкое равновесие. А вот, если, не приведи Господь, на Модеста Митрофановича радикально трезвого не сыскать вдруг Василия Лукича выпившего в один присест до крайности, то тогда, конечно, неувязочка будь здоров, тогда, хлопцы, ховайся, кто может, поскольку ни одному из остальных Лукичей такой Модест ну никак не по зубам.

Есть еще и крайне трезвый сам Василий Лукич (ВЛКТ), это после посещения какого-нибудь врача с доктором. Настроение у него трагичное. Охватывает оно собою все пространство вселенной и по Евклиду и по Лобачевскому. Оставаться крайне трезвым Лукич теперь намерен всю жизнь. Излагает он следующее:

— Человек муравей. Живет и не знает.

Это раз.

— А помнишь, как встарь по килограмму на брата и ни в одном глазу, и по девочкам? А ведь не ценили, Модест … Ценили? Значит, мало ценили. Где ж оно теперь, куда подевалось?

Это два.

Есть и еще парочка напевов. Один:

— Паразитируют на народе. Нам с тобой дефицит на дефиците, а сами икру лопатами. Сволочи!

И в перехлест с этим:

— Всю жизнь вкалывал, как карла. И что имею? Шиш с хреном? Без хрена. Сволочи. Голый шиш!

И вот еще: — Это ж сколько лекарств удумали! А цены ж, ну, куда? Скажи, Модест, думаешь, стоит ради пилюль себя по миру пускать или, может, само рассосется, а?

И неожиданное:

— Не пью и другим не советую. Скольких, Модест, из-за змия не досчитались, знаешь? Алкоголь, скажу тебе, отрава та еще. Глупость да и только.

С этим Лукичем почти все ладят. Ворчат, нудятся при нем, но ладят. И Модест трезвый по-обыкновенному и Модест радикальный, и прочие Модесты в разных степенях принятости или же трезвого осатанения, а избегает его категорически лишь один Модест недобравший (ММНБ), но надо сказать, что этот Модест чудак тот еще; он не только Лукича, а вообще всего на свете чурается, сидит дома взаперти и воет на лампочку в туалете. Это в лучшем случае. Так что погоды он не делает и для статистики им можно пренебречь.

Остальные справляются.

Лукич супертрезвый объявляется раза два в году, перед зимой, скажем, и в конце весны, прямиком из районной поликлиники, гостит коротко, исчезает внезапно, и потом ничто не напоминает о его существовании до следующего сезонного возникновения.

— Глупость какая, — в один голос рокочут остальные Лукичи, когда его супертрезвые идеи кому-нибудь из них излагает кто-нибудь из Модестов. — И бывают же, Митрофаныч, такие люди, скажи! Хоть стой, хоть падай. Не дай Бог до такого дожиться.

Одни Модесты им кивают, другие увиливают, но есть и парочка Модестов, кто близко дружен с этим радикальным абстенентом, и такие, разумеется, спорят с прочими Лукичами до такой хрипоты, что, хоть и в рамках цивилизованности, а слюна все ж проскакивает.

То есть, как видим, тут гораздо больше, чем просто по Аристотелю: принял — не принял, и будь здоров. Даже при самом беглом наблюдении можно обнаружить множество Модестов Митрофановичей и Василиев Лукичей, разнящихся причиной, временем, количеством и качеством употребленного ими продукта. Тут есть выпившие водочки или коньячка обыкновенно (ВВ или ВК) — «О» всегда можно опустить — и до крайности (КВВ и КВК), тут уж первое «К» никак не опустишь, есть с утра (СУТР) или с вечера (СВЕЧ), есть полуденные (ПД) и полуночные (ПН), первого, второго и третьего дня созыва, обозначаемые, соответственно, цифрами 1, 2, 3, а свыше этого до семи дней буквами «ЗСД» (заезд на среднюю дистанцию), а свыше семи — «ЗДД», где первое «Д» для слова «длинная»; еще есть недобравшие (НБ) и, соответственно, пере (ПБ), коих не следует ни при каких обстоятельствах путать с буквой «К» для выражения крайнего состояния; экстремы это никак не перехлесты, ни недоборы, экстремы это экстремы; есть еще Василий Лукич трезвеющий (ТЩ), у него аналогов среди Модестов не сыщешь, разве что в некой корреляции с ним пребывает Модест Митрофанович выпивший наскоро (ММВНС) и еще, пожалуй, Модест сильно недоспавший (СНДС) с дежурства (СД) или после рыбалки с уловом (ПРСУ) или без него (БУ); всех не перечислишь. И вот получается, что, скажем, Василий Лукич опробовавший на себе с утра коньячок с водочкой в переборе на средней дистанции (ВЛВВиКСУТРПБвЗСД) схлестнулся в полдень с Модестом Митрофановичем сильно недоспавшим и наскоро выпившим 100 гр. водки после рыбалки без улова (ММПДВНСВСНДСПРБУ), и хочу видеть, как вы с этим управитесь. Чтоб за таким уследить, нужно мозгов и глаз куда больше, чем у нас с вами всех вместе взятых.

Потом, глядите, у трезвого Модеста Митрофановича семья, дети, внуки, а выпивший, бедолага, живет один с чужими людьми. Вот ведь. И только младшая дочь трезвого Митрофаныча имеет сострадание к этому человеку и тайком предоставляет ему посильный уход. Так-то.

А Лукичи все живут бобылями, порастерялись у них за жизнь дети с женами. Иначе говоря, как по-разному у каждого дела ни складываются, а многое у разных людей в этой жизни выходит одинаковым. Вот и жуиры все Лукичи до единого как на подбор. Однако ж соседку Кончу Хулиановну, потомка довоенных испанских детей, зазывают к себе в гости лишь трое из них — ВЛ под циферкой 3, а также ЗСД и ЗДД. Конча требует величать ее Клавдией Ивановной, тоже, видите, не все так просто, но ни Клаве, ни Конче невдомек, что водятся они с тремя разными мужиками, а раскланиваются через калитку еще с доброй дюжиной. Клава с Кончей, да Конча с Клавой специалисты по вычислительной технике, а не по классификации Лукичей, и потому все они им, надо сказать, на одно лицо. И вот: всех Лукичей, и тех, что зовут Кончу с Клавой в гости, ласкают, и тех, что норовят потом на порог не пустить, потому как на трезвый глаз обе они явно не в их вкусе, ни ликом, ни норовом, всех тех и этих Лукичей скопом Конча с Клавой дружно полагают одним и тем же обворожительным и хорошо сохранившимся мерзавцем Василием Лукичем с зарытой в огороде кубышкой, перед которым не в силах устоять ни они сами, соседушки одинокие, ни прочие представительницы слабого пола. И кто знает, может быть права именно Конча-Клава, а не ученые мужи в Копенгагене? Или так поставим вопрос, по-квантовому: а, может быть, дамы и господа, и Конча тоже трактует верно? Это, согласитесь, звучит и феноменологически и экзистенциально. Нам же социологам перво-наперво науку подавай, а хухры-мухры мы туда сами потом приладим.

Для полноты картины все же следует упомянуть, что временами самой Конче Хулиановне ясно видится, что никакая она не Клавдия Ивановна, это раз, а два это то, что Василий Лукич на длинной дистанции при всей его подкупающей трезвости размышлений и стеклянной чеканке слов, все ж и впрямь бывает какой-то не в себе, как звездный пришелец. Жуть берет. Ну, и что ей, одинокой здоровенькой персоне под пятьдесят, прикажете делать с этим получувством? Правильно. Она от него отмахивается. И мы на ее стороне. Пойдет, соседушка, пойдет, ведь и вы не лыком шиты. Спец по ЭВМ это вы одна Конча, а коз держать и бойко молоком приторговывать это вы уже Конча совершенно иного пошиба. Так что не робейте, мы вам еще Кончу-другую подыщем, коль нужда станет. И пусть ни в дальних своих рейсах (ЗДД) ни в каботаже (1,2,3 и ЗСД), ни пришвартованный к причалу, ни в сухом доке на стапелях Василий ваш Лукич не особо-то нос воротит. Нет у него перед вами для зазнайства никаких истинных преимуществ. Глядишь, и сложится все в конце концов.

А еще есть два-три Модеста (каких — не выдам), которые тайно воздыхают по Конче Хулиановне, преподносят ей серьги и прочую бижутерию и ревнуют ее к некоторым (до пяти) Лукичам.

Ну, ладно. Всех не переберешь. как говорится, не перебреешь.

Так вот, опускает пригубивший Модест на тумбочку в прихожей Василия Лукича пустую стопку и видит перед собой любезного его сердцу ВЛВ на радостях. А мы помним, что ВЛВНР или ВЛВО или ВЛВБП (без повода) это просто разные обозначения одного и того же человека. И этого человека Модест Митрофанович пригубивший-то как раз и обожает, к нему-то он как раз и льнет. И потому с порога сразу с ним задушевничает:

— Метро надо, Василь Лукич. А то мы эдак всю нашу жизнь прокатаем коту под хвост, курам на смех!

И в зоологическом же ключе добавляет:

— Едять тебя мухи!

Но выпивший Лукич дружил-то как раз с Модестом трезвым, пока не рассорился, а пригубившего его он, как прежде, так и теперь, откровенно недолюбливает, и потому соглашаться с ним не намерен:

— А катакомбы? Это ж тебе не в сыре дырки. Нам метро, Модест, так все туда и уйдем. А сыщут после в Австралии. Только без толку.

— Дык ездить же людям надо. Такие концы!

— А чего ездить? — перечит Лукич. — Их что, зовет кто куда, людей этих?

— Дык служба, небось,— входит в положение Митрофаныч. — Всяко ж бывает.

— Пустое, — вздыхает Лукич и от неловкости топтания в прихожей снова разливает по стаканам. — Никто их, людей, не гонит. Смотри. Сами прутся. Ну, крякнули на посошок.

Крякнули.

— А меня гонишь, — сетует Модест добавивший.

— Отнюдь.

— Так присядем?

— Однако ж дел невпроворот.

— Однако ж гость у тебя.

— Однако ж незваный.

Вздыхают. Конфуз, думает один. А другой зовет это Пассаж с большой буквы, и что он имеет в виду, живя в нашем городе, сказать невозможно.

Модест Митрофанович в новом качестве теперь окончательно миролюбив и настойчив:

— А, помнится, говорил ты, Вась, что с трезвым Модестом расплевался. Было? Так со мной дружи. А то фыркать все мы умеем.

— Ты, позволь, Модест, выпивший, а я этого на дух не переношу.

— Дык и сам же, Вась, тоже, небось, не младенчик с иконочки. А при запахе.

— Не понимаешь. Во мне, Модест, упругость бытия, а ты хлюп да хлюп по мелководью. Сплошная лирика. Взяться не за что.

— А мне с тобой, Лукич, душевно по-всякому, — не отступает ММВ. — Друг я тебе уж во всяком случае. Не гнал бы.

— Эх, Модест Митрофанович, эх, — вздыхает Василий Лукич, как медведь в берлоге. — А, можешь ты, друг ситный, к примеру, сказать, сколько собака с котом цветов различают, а? Слабo?

— Ну, почему? Просто, если разобраться, не все ли равно?

— Если разобраться, — упорствует Лукич, — то как раз разницу-то и обнаружим.

— Ну, и?

— А то, что на самом деле собака видит сорок два цвета, понял? Сорок два! А кошка — всего три, черный и белый. Или наоборот. Запутал, черт.

— Говорю ж, налей.

— Налить, налью. И домой заворачивай. Нам тут вдвоем с тобой нечего.

— Как прикажете. Насильно мил не будешь.

— Да уж.

— На коня.

И тут Модест Митрофанович одним махом превращается в редкую разновидность полуденного…(впишите сами), покладистей человека не сыскать днем с огнем, а Василий Лукич по накоплению трансформируется в радикала под следующими буквами…(прошу не стесняться). Эти двое редкие экземпляры. Нам с вами откровенно повезло. Они встречаются впервые.

Василий Лукич сразу ж:

— Честь для меня. Прошу в дом. Чем богаты.

А Модест:

— Ну, наконец. Давно ж хотел вот так с глазу на глаз.

И сразу берут быка за рога.

Сперва хвать из погреба на стол что под руку подвернулось, а потом уж всю ночь напролет до третьих петухов о письмах Чаадаева; о его со- и противодействии развитию освободительной мысли в России и Европе, и в Новом Свете; и как там Герцен с Огаревым на Воробьевых горах и потом в Лондоне, и что декабристы, и Чернышевский с Бакуниным, и почему, и куда подевался чудо-террорист Нечаев, сойдя с корабля на Мадагаскаре; о психиатрии при царе-батюшке и потом, после убиенного, при совдепии и нынче, и, конечно же, о принципах работы фрезерного станка и счетчика Гейгера. Под утро, благо выходной, Лукич-2 зазывает в гости Клавдию Хулиановну с горяченьким, а новообъявившийся Модест Митрофанович Гусь Хрустальный невозмутим и миролюбив под стать Гаутаме с Говиндой, а при бойкой соседке умилен, как герой сериала, счастливое утро! но в улыбке его сквозь седую щетину проступает тень несмелой догадки о том, что всё, и даже это, может вдруг враз исчезнуть и больше не повториться. Однако кто это знает? И кому тот, кто это знает, уступит место в полдень или на закате, и кто ему придет на смену и завтра и потом, и будет ли знать тот, кто придет, то что знают тот или этот? Кто знает?

Ведь всякий Модест знаком с прочими Модестами только понаслышке, равно как и всякий Лукич ведает о существовании иных Лукичей исключительно из уст всевозможных Модестов с Митрофановичами. Так тут все устроено. Пока так. Однако живут же Модест Митрофанович с Василием Лукичем, и ничего, дышат, справляются. Да и Конча с Клавдией по-соседски, если что, подсобить норовят борщецом да блинчиками со студнем.

Оставим их всех в покое.

Во избежание заворота мозгов предоставим каждого самому себе.

Возникли, справили бал и исчезли в декорациях жизни с тем, чтобы снова возродится при сходных условиях. О, неисповедимы эксперименты Главного Лаборанта над нами, мнящими себя великими экспериментаторами!

Размышляя над этим без печали в компании близких друзей и замечательного марочного вина одиннадцатилетней выдержки, мы приходим к выводу, что при таком положении вещей правомерно допустить, что в свое время жил-был не только этот К. Маркс, — шнапс, между прочим, немцы выдумали, — но и тот, кому все это сильно не нравилось. И вообще, господа, кроме шуток, а был ли Маркс марксистом? Один из нас, кто разбирается, тут же втолковывает честнoму собранию, что вся наша так называемая сознательность имеет мощную химическую подоплеку, и с этим по трезвому не особо поспоришь. Да вы сами знаете.

И вот незабвенная тетя Гера приносит нам на увитый виноградом балкон, с которого видно море, наконец тарелку с брынзой и говорит:

— Мальчики, я вам так скажу. Мы до войны думали, что Карл Маркс и Фрида Энгельс это муж и жена. А это оказались четыре разных человека.

Лучше не скажешь.

Занавес.

Одесса,
2000-11-03

49

Комментировать: