Наша камера
на «Ланжероне»
Лобода Лобода
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -2 ... +1
утром -1 ... +2
Курсы валют USD: 25.638
EUR: 27.246
Регистрация
За Одессу
Одесса в словах и выражениях

Поэтический субботник в Переделкино

Понедельник, 23 мая 2011, 09:46

23.05.2011

14 мая 2011 г. в Переделкино, в музее К. Чуковского, состоялся «Поэтический субботник» из серии литературных встреч под таким же названием, проводимых по инициативе двух литературных альманахов «ЛИТЭРА» и «ЛИТИС» Литературного института им. А.М. Горького. На последнем «субботнике» прошел поэтический вечер члена Южнорусского Союза Писателей одесситки Анны Стреминской, а также – Ирины Силецкой, Александра Орлова, Амирама Григорова, Натальи Ивановой.

* * *

ВЕЧЕР В ПЕРЕДЕЛКИНО
(Взгляд одессита)

Едем с Ириной Силецкой и Станиславом Айдиняном на одно из субботних поэтических чтений в Переделкино. Первый день моего пребывания в Москве – 14 мая. Москва встретила проливным дождем и пробками, и чувствовала я себя не уютно. Но все же грела мысль, что впервые в жизни еду в Переделкино где жили в свое время Чуковский, Пастернак, Ахматова…
Первые впечатления от Переделкино – огромные вековые сосны и такие же высоченные березы – создают впечатление чего-то торжественного, необычного, резко отличающегося от привычных одесских акаций и платанов. На фоне всего этого – великолепное чудо-дерево, все сплошь увешанное ботинками, туфлями, босоножками. Рядом – деревянный дом, где жил Корней Иванович, а мы проходим в здание бывшего гаража, где Чуковский, прячась от действительности, часто сидел и что-либо мастерил.
Этот переоборудованный гараж превратился в пресс-центр нашего времени – помещение с большим столом посредине, за которым умещаются от силы человек 17-20, но приходит, как правило, больше.
Каждую субботу здесь собираются люди, желающие почитать свои стихи и послушать чужие. В этот раз это студенты и выпускники Литинститута: И. Силецкая, А. Григоров, Н. Иванова, Г. Рудь… К ним впоследствии присоединяются мэтры: Евгений Рейн, Владимир Костров. Хозяйка этого салона – обаятельная и радушная Алла Рахманина – вдова писателя Рахманина...
Первой, как гостье из Одессы, слово предоставляют мне. Читаю одно стихотворение, два, три, четыре… «Хочется аплодировать, но у нас не принято!», – говорит Алла. «Аплодируйте!» – отвечаю я, - «Я, в общем-то, несколько робею, а это меня подбодрит!». Аплодируют, просят читать еще. Затем читают все по кругу: напряженно-страстный Амирам Григоров, экспрессивная Ирина Силецкая, утонченно-лиричная Наталья Иванова, мистичный Станислав Айдинян и т. д. Затем вступают метры: философичный, с питерскими интонациями Евгений Рейн, Владимир Костров с его: «Жизнь такова, какова она есть и больше не какова!».
Очень трогательно, что в комнате в это время находятся переделкинские собаки, которые очевидно приходят сюда послушать стихи. Одна из них кладет голову мне на колени, и я делаю фотопортрет.
После пищи духовной, как правило, чаепитие с бутербродами, пряниками, конфетами. Поют свои песни пришедшие позже барды, не умолкает дружеская беседа.
Напоследок Алла Рахманина достает «Книгу гостей» и зачитывает двустишия и четверостишия, оставленные гостями за несколько лет. Предлагает написать что-то и мне. Времени мало, обдумывать некогда. Оставила в книге такую запись:
«От Чуковского музея
Я все хмелею и хмелею.
Привет Чуковскому зрелому
от Чуковского юного из Одессы!»
Дело в том, что, работая в Одесском литературном музее, я как раз занимаюсь Чуковским, т.е. юношеским периодом его биографии. Вот такая получилась связь времен. Напоследок все фотографируемся, выйдя на улицу, несмотря на дождь и уезжаем на Арбат, в галерею «Нью-Арт-Данс», чтобы там продолжить наш поэтический вечер.

Анна Стреминская

* * *

СТИХИ АННЫ СТРЕМИНСКОЙ

* * *

Капли дождя на папирусах высохших листьев,
В каплях миры отражаются ярко и рвано.
Всюду костры – в них сгорают легчайшие жизни.
Дымная и хризантемная нынче нирвана…

Вечер, трамвай, психбольница, фонарь и аптека –
Всё в этой части вселенной для счастья на месте.
За освещенным окном – силуэт человека.
Я же все мимо – с листвою мне падают вести.

Не научилась я жить и всегда я была такою,
Что важнее всего была осень с её дыханьем.
И для меня мешок с опавшей листвою –
Всё равно, что наволочка Хлебникова со стихами.


* * *

– Что ты там видишь, в окно окунаясь ночное?
– Вижу работы на лунных полях Междуречья –
ночью работают, днём же, спасаясь от зноя,
в хижинах спят, шелестящую слышу их речь я.
Башен, ворот Вавилона вдали силуэты,
ночь нависает над нами законом тирана.
Пьян во дворце Хаммурапи, пьяны горожане,
но рыбаку веселей, чем царю иль поэту.
– Утро... Что видишь в деревьях, в фигурах прохожих,
в сонных трамваях, стадами бегущих из хлева?
– Вижу – вступленье рассвета по свежести схоже
с садом висячим и с ликом ячменного хлеба.
Знаю – не пал Вавилон, на земле он всё длится:
где-то проходят воротами сонмы торговцев,
где-то цари облачаются в багряницы,
сонмы блудниц обращают помятые лица
ввысь, где бог Солнца несётся в своей колеснице...
Мы на планете языческой – дикие овцы.


* * *

СТАРИННЫЕ ЗЕРКАЛА

Старинные есть в доме зеркала –
Безмолвные свидетели времён
Иль окна в прошлое, хранят событий клад,
Былое помня, словно долгий сон.

И отблеск Леты в блеске серебра,
И образы былого вдруг со дна
Плывут, и возникает их игра
На глади вод – их вижу я одна.

Концы веков, начала, перелом
Времён – всё спуталось в пурге седой зеркал.
Вот капитан хромой, что строил дом.
Он эмигрантом был и уезжал

В Бразилию в семнадцатом с семьей.
А вот рабфаковка – то бабушка моя.
А вот война и год сорок второй,
И чуждой речи лязг и толчея.

Столовая для немцев здесь была.
А вот вернулась бабушка с детьми.
Вот тёти смерть покажут зеркала:
Была невестой и не стало вмиг.

Всю правду знают эти зеркала
И в амальгаме сохранят навек:
Кто был отец твой, кем сама была,
И лучше помнят всё, чем человек.

Пожар ли снится нам, веселый бал,
Иль треск в печи зимой сухой сосны –
Быть может, это память тех зеркал
Тревожит нас, вливаясь в наши сны.


* * *

Д. Ч.

Холодно нынче, любимый, и солнце так редко,
Иней на гроздьях засохших, листве тёмно-красной,
И на пороге недавно умершей соседки.
Всё, что осталось – платок на заборе цветастый.

Осень стихи написала на листьях пожухлых,
Но недовольно срывает и в пламя бросает.
Всюду костры из стихов – ведь никто не читает.
Дымные рифмы по улочкам стелются утлым.

Здесь на окраине города время, как спица
Вяжет сюжеты на темы уюта, покоя.
Кажется, что ничего, никогда не случится –
Будет листва такова, будет небо такое…

А между нами пространства просторы и реки,
Смерчи и смерти, тайфуны и сонмы событий.
Но ещё время нас не разлучило навеки –
Мы улыбнемся друг другу, друг друга не видя.


* * *

«Мир – это театр» – сказал поэт,
но мир не театр, а тир!
Откуда бархат и мягкий свет?
Есть только мишеней пир.

Пируют мишени, земных сластей
спеша наесться скорей.
Мишени из царства больших мышей,
из царства ручных зверей.

И каждая быть боится одной,
спешит к подобной себе.
Но нет ковчега, где праведный Ной
доверился Божьей судьбе.

Вот вместо ковчега «Титаник» плывёт,
а вот самолётик летит.
Вот поезд метро машинист ведёт,
в котором едет шахид.

И чей-то очень пристальный взгляд
нацелен… И чья-то тень…
Тебе повезло? Не попали в тебя?
Иди в театр, мишень!

3035

Комментировать: