Наша камера
на «Ланжероне»
Лобода Лобода
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -1 ... +2
днем +1 ... +3
Курсы валют USD: 25.638
EUR: 27.246
Регистрация
За Одессу
Одесса в словах и выражениях

Одесситы

Понедельник, 11 апреля 2011, 05:54

Ирина Ратушинская

Отрывок из романа

Лавку разносили долго: дверь была крепкая, а на окне решетка.
Угарное погромное гиканье, с которым к ней приступили, скоро
сменилось деловитыми короткими репликами.
-Митро, ломком поддень-ка.
-Не поддается, стерва. У, запоры жидовские! Жили не тужили!
-Ну-ко. А-а, зараза, пошла!
Эти были хоть и краснолицые, но не пьяные, и работали споро.
Тут пожива была важнее веселья: лавка была ювелирная.
Исаак Гейбер стоял как неживой. Может быть, поэтому его не
замечали. Ни эти, с крепкими шеями, в надраенных с утра сапогах, ни
орава босяков и визгливых женщин, которых они отгоняли от добычи,
ни казачий разъезд в парадной форме, созерцательно проезжавший
мимо. Все тут рушилось, что оставалось от надежд Исаака. Переезд в
Кишинев, и гимназия для Якова, и почетное место в синагоге, и
приличный памятник Шимеку не еврейском кладбище в Одессе.
Там уже подрались, у его взломанной двери, и какая-то баба в
малиновом платке изловчилась подхватить голубым бархатом обтянутый
фермуар. А Исаак все стоял, и только глаза - единственное отцовское
наследство - еще умирали на его лице.
Его сынишка Яков тем временем весело бежал домой, время от
времени подпрыгивая от избытка чувств. Еще бы! Он впервые видел
сегодня, как запускают змея, и ему даже дали подержаться за бечевку
- на короткий, но блаженный миг.
-Жидок, жидок, какой тебе годок?
В этом голосе была нехорошая, опасная ласка, и Яков замер на
полушаге. Но нависший над ним обладатель огромной тени оказался
старым знакомым, сапожником Симоненко. Якова иногда посылали к нему
то за шнурками, то за ваксой, и он всегда улыбался и что-то пел, а
однажды подарил Якову зеленого леденцового петуха.
Яков несмело улыбнулся.
-Дядя Симоненко, это ж я, Яков!
Но, к ужасу его, Симоненко был сегодня какой-то другой, и пахло
от него незнакомо и страшно. Они были одни в этом тихом переулке с
пожелтевшими лопухами. И Симоненко его не узнавал. Или притворялся,
что не узнает. Якову стало жутко от молчаливого воскресного солнца
и радостных белых глаз Симоненки.
-Врешь, ты не Яков, ты Абрамчик. Какой Абрамчику годок, я
спрасюю?
-Седьмой, дядя Симоненко. Вы ж знаете. . .
Яков чувствовал, что надо отвечать. И надо улыбаться,
поддерживая эту странную игру. Сделай он одно резкое движение,
расплачься или позови маму - и случится что-то страшное, еще
страшнее, чем сейчас.
-Собачий хвост тебе дядя. А что Абрамчик несет в кулечке?
-Лавровый лист. Меня мама послала, - нашел нужным оправдаться
Яков. - У нас сегодня гости.
- У его мамеле будут гости. Ой-вей, какие там будут сегодня
танцы!
Лапа Симоненки сгребла пакет. Несколько твердых листков упало в
белую пыль. Из остальных он пытался что-то скрутить.
-Знаешь, что это такое, Абрамчик? Свиные ушки! Ты же любишь
свиные ушки? Ну-ко, примерим.
Он прихватил Якова за волосы и старательно, не спеша запихивал
ему в уши колющее и жесткое. Было больно, но Яков терпел и старался
не моргать. Если быть послушным, то все будет хорошо. Больше всего
он боялся намочить штанишки. А Симоненко и вправду его отпустил.
-Хорош! А теперь, Абрамчик, танцуй!
Якову хватило благоразумия не бежать: под мышкой у сапожника
была палка с набитой на нее железной закорюкой, и теперь он
перехватил ее поудобнее. Яков выдавил мучительную улыбку и
старательно заскакал.
-Гоп-ца-ца! Гоп-ца-ца, - подпевал Симоненко. -Веселей,
Абрамчик, веселей!
Он старался, как смутно чувствовал Яков, накалить себя для
чего-то такого, что просто так не делают. Но еще не дошел до
нужного градуса. Теперь Яков перепрыгивал через палку все чаще и
чаще. Железяка норовила задеть по ногам. Только бы не порвать новый
костюмчик. Тогда уж все пропало.
И тут в переулке появилось третье лицо: жена Симоненко.
Шерстяная кофта ее расстегнулась, она тяжело дышала.
-Вот ты где, погибель моя! Там на Охотницкой люди сапоги берут,
и полотно, и шали. А ты тут с жиденком забавляешься! Растащат же
все! Вон Михайла на телеге узлы привез, а ты хоть бы что! Господи,
у людей мужья как мужья!
-Счас иду, Катя, счас. Вот только Абрамчика поцелую. На
проща-а-нье!
Симоненко потянулся к нему раскрытой пастью, но тут уж Яков
взвизгнул и бросился бежать. Момент был правильный. Теперь, чем
гоняться за мальчишкой, Симоненко предпочел рвануть в сторону
Охотницкой, где добрые люди гребли из еврейских лавок стоящее
добро.
Яков, задыхаясь, поскуливал на бегу.
-Мама! Мамочка. . .
Но когда он добежал до дома, дом тоже был страшен и неузнаваем.
Как Симоненко, и как все теперь стало. Большие чужие люди
старательно били стекла. Толстая женщина выносила оттуда, где
раньше была дверь, узел из оранжевой бархатной скатерти. И летало
что-то белое, липло к костюмчику и садилось на ресницы. Это был
другой мир, не тот, где Яков жил прежде.
Вот как Бог наказывает мальчиков, которые не сразу бегут домой
с лавровым листом, а еще забегают посмотреть, как Васька пускает
змея.
Он уже не понимал, куда бежит, и слезы мешали видеть. Но
все-таки он не испачкал костюмчик, Господи, он ведь не испачкал
костюмчик? Видимо, нет, потому что там, за углом, оглохший от ужаса
и шума, он увидел бегущую маму. И заплакал уже в голос, и уткнулся
головой в ее мягкий живот. Рахиль схватила сына на руки, как
младенца, и понесла куда-то, и дальше Яков, наверное, заснул.
В то утро Рахиль не сразу сообразила, о чем толковала ей мадам
Домбач, жена телеграфиста с соседней улицы. Какой погром? Какой, я
вас спрашиваю, погром, когда царский манифест, и конституция, и все
теперь равны? И куда она может идти из дома, если еще не допеклась
рыба, и вот-вот придет Исаак с гостем, а мальчик еще не вернулся из
лавки?
Но смутный шум нарастал откуда-то с нижних улиц, и слышались
уже выстрелы. Надо было спасать детей, и тут только Рахиль поняла,
и бросилась целовать руки у мадам Домбач.
-Скорее, скорее, - торопила та. - Я возьму девочку, а вы найдите
мальчика - и сразу к нам. Муж ваш догадается, что вы у нас.
Римма, всегда строптивая, послушно пошла за русской женщиной. А
Рахиль все моталась по окрестным улицам, и вечность прошла, пока не
нашелся Яков. Теперь, за спасительной калиткой с начерченным мелом
крестом, за заставленными иконами окнами, она могла наконец
заняться ребенком.
-Это сейчас пройдет. Кто-то его напугал, - успокаивала хозяйка.
-Сейчас я уксусу принесу.
Она уже растирала Якову виски, и мальчик и впраду всхлипнул и
очнулся.
-Вера Николаевна! Святая вы женщина!
-Бросьте, Рахиль. Дайте ему горячего. Там в самоваре. Ну как,
маленький? Лучше стало? Вот и умница. А Римма у вас храбрая
девочка, молодец.
Одиннадцатилетняя Римма смирно сидела, где было велено, с горящими
сухими глазами. Там стреляли на дальних улицах. Она уже знала от
Веры Николаевны, что там молодежь из еврейской самообороны. И
несколько случившихся в городе студентов, в том числе и сын хозяев
- тоже там. Пытаются остановить громил. О, ей бы быть сейчас с ними,
и тоже стрелять - в эти гойские рожи. . . Нехорошо так думать. Этот
студент Домбач тоже гой, из дома с иконами. Но в тех - стрелять.
Убить их всех. Ой, ну почему она не мальчик? Она бы туда убежала,
она бы им помогала, она бы. . .
Тут мать, успокоившись за Якова, обняла и ее, и так они втроем
сидели и ждали, пока не кончится. В той же маленькой, с
единственным окном во двор комнате - самом укромном месте дома -
был еще горбатый стекольщик Шая с семьей, и соседская Этель с
грудной девочкой. Вера Николаевна, бодро улыбаясь, угощала
печеньем. Дети брали его не поднимая глаз и ели осторожно, чтоб не
накрошить на паркет.
-Какие у вас, Шая, чудные, тихие дети! - восхищалась мадам
Домбач.
-Не говорите мне за этих разбойников. Это надо было устроить
погром, чтоб они стали тихие. Чтоб мне так жить, мадам Домбач, мы в
Кишиневе попали в землетрясение - помните, в газетах еще писали? -
так этого землетрясения на них не хватило. Я их в первый раз вижу
тихими, если хотите знать, - посмеивался Шая.
Он считал себя обязанным балагурить, счастливчик Шая: вся семья
его, включая престарелую бабушку, была здесь, у него на глазах. А
что он мог сделать для этих женщин, у которых сын, или муж, или еще
и отец, как у Этель, были сейчас там, на ревущих улицах? И он шутил
свои шуточки, а женщины старательно улыбались.
Теперь Рахиль понимала, что Исаак вряд ли догадается искать ее
здесь, и только надеялась, что он тоже где-то пересидит, а потом
Шая обещал его поискать. Но все стихло только к вечеру следующего
дня. То ли вмешались наконец власти, то ли зарядивший с
понедельника дождь охладил страсти города Николаева.
Исаак нашелся только во вторник, когда они уже были в уцелевшем
от погрома доме извозчика Мейера. Старый Мейер сам привел Исаака за
руку, как ребенка. Он качал головой и смотрел удивленно, но покорно
шел. Рахиль ахнула и заголосила. Исаак растерянно улыбнулся.
-Это ты, Рохл? И дети тут. Как хорошо. Ты умница у меня. А
Шимек? Где Шимек?
-Исаак, побойся Бога! Что ты говоришь? Не пугай детей!
Шимек, первый сын Гейберов, умерший от менингита еще в Одессе,
был похоронен до рождения Якова. Но Исаак ничего этого уже не
помнил.
-Рохл, скажи мне правду. Где Шимек? Эти гои убили Шимека?
Римма и Яков, прижавшись в углу, смотрели, как отец ходил по
комнате, натыкаясь на стулья. Широкие плечи его сметали на пол
мелкие вазочки с комода, и он вырывался из маминых рук. Потом он
обнял тумбочку на витой дубовой ножке и прижался к ней щекой.
-Шимек, мальчик мой. Посмотри на папу. Как ты вырос. Ты не
пойдешь на военную службу, ты играешь лучше Миши Эльмана. . . Про
тебя царь написал манифест. . .
Исаак весь горел, и Мейеру с онемевшей от горя Рахилью стоило
немалых трудов уложить его в постель. Бог был милостив к Исааку. Он
мучился недолго. Под конец он пришел в себя и успел переговорить с
Рахилью. Никто не слышал, о чем.
Яков, единственный теперь мужчина в семье, все делал, как его
научил реб Мовше. Он ни разу не сбился, читая "Кадиш" над могилой
отца. Он не плакал и держал мать под локоть по дороге с кладбища. И
он разломил субботний хлеб, когда мать зажгла свечи в тот
предпоследний вечер в Николаеве.
Пароход шел по желтой воде, и это был Буг. Потом было Черное
море - действительно черное, потому что уже стемнело. Потом замигал
ясный рубиновый свет. Это был маяк. За ним начиналась Одесса -
сказочный город, о котором Яков и Римма столько слышали от
родителей. Там папа был балагулой, и у него была своя лошадь, но
потом он перестал далеко ездить. А возил из порта грузы. Там
мужчины забавлялись игрой, кто поднимет за раз больше мешков, а
женщины были невиданные красавицы. Там их удивительный брат Шимек с
пяти лет научился играть на скрипке, и это называлось " вундеркинд".
Он ездил по разным городам с концертами, и папа бросил лошадь и
телегу, и ездил вместе с ним. Они были в Варшаве, и в Вильно, и в
Вене, и Шимек зарабатывал кучи денег, в черном бархатном костюмчике
и со специальной маленькой скрипкой. А потом Шимек умер, потому что
это был такой умный мальчик, какие на свете не живут. И тогда мама
с папой уехали из Одессы. А теперь - вот она снова. Очень много
огней висело над морем, и им было идти туда, в эти огни.
Рахиль никто не встретил, хотя Мейер написал одесским знакомым.
Но, несмотря на поздний час, у пристани была толпа извозчиков.
Рахиль высмотрела среди них несомненного еврея, с локонами из-под
картуза, и стала рядиться. Единственный известный ей в Одессе
постоялый двор с приличной репутацией был на Дальницкой.
-Ненормальная женщина. Где Дальницкая, а где порт. Вы знаете,
сколько это будет стоить?
Извозчик заломил, и Рахиль уперла руки в бока.
-Я интересуюсь знать, - с обманчивой кротостью начала она, - вы
уже выкрестились, молодой человек, или только примеряетесь?
-Что вы меня на горло берете, мадам? Я ей как лучше советую, а
она же обзывается!
Извозчик перешел в оборону, а голос Рахили набирал молодую
силу.
-Так если вы не перешли еще в гои, пускай наш еврейский Бог
пошлет вам наше еврейское счастье! За то, что вы обдираете как
липку вдову с двумя детьми.
Рахиль уже понимала, что собранных для нее в Николаеве денег
вряд ли хватит на три месяца, как она рассчитывала. Она и забыла
про эти одесские цены. Но отступать ей было некуда, и пришлось
отступить извозчику. Не пикнув, он провез их через весь город.
Яков наслаждался. Не каждый день мальчиков катают на
извозчиках, да еще по таким нарядным местам! В этом городе,
казалось ему, никто не ложился спать. А какие мостовые! А сколько
света! В довершение всего там вдали, над берегом, поднялась, как
небывалая звезда, ракета. Она летела пологой дугой и выбрасывала
пучки разноцветных огней. За ней закрутились сразу три, больших и
хвостатых. Эти ввинчивались в небо по спирали. А дальше пошли
фокусничать такие разные, и так много, что у Якова разбежались
глаза.
-Что это? Мама, что?
-Фейерверк. Хотела бы я знать, что они празднуют, - коротко
ответила Рахиль.
Нарядные места постепенно отступили, и постоялый двор Мони
Шпайера, где сгрузил их вещи сговорчивый извозчик, оказался вовсе
не дворцом, как ожидали дети. Рахиль, однако, была удовлетворена.
Она выяснила, что сам Моня будет завтра, но комната есть. Сунула
задаток управляющему, уложила детей и спела им их любимую песенку
про козочку, изюм и миндаль.
Ни на минуту она не пожалела, что уехала из Николаева.
Измученное ее сердце клокотало материнским безумием. Тут, в Одессе,
порядочном городе, она поставит детей на ноги. Даже если ей никто
не поможет. Она не представляла себе, что станет делать, но не
сомневалась: что-нибудь подвернется. И это была первая ночь после
того воскресенья, когда она заснула крепко и сразу.

Текст полностью на lib.ru


Ирина Ратушинская на «Глобусе Одессы»

2938

Комментировать: