Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -7 ... -6
ночью 0
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
Из раньшего времени
Одесса в памяти

Одесса до и вначале войны. Воспоминания очевидца

Воскресенье, 15 августа 2010, 02:35

Анатолий Морозов

Я хотел бы рассказать о довоенной жизни. Мои первые впечатления связаны с тем, что в Одессе голод. Я в детском саду, нас кормят исключительно перловой кашей. Я не могу ее есть, меня тошнит от перловой каши. Население очень голодает. Хлеба нет, ничего нет, магазины пустые. Бывает, зайдешь в магазин, и там только кошка на прилавке, и продавцы стоят, и ничего нет. И если вдруг подъезжала подвода к магазину, то люди с улиц окрестных мчались к магазину – что-то привезли. Они так бежали, с таким отчаянием – занять очередь поближе, что я это сравниваю с тем, как бежали во время воздушной сирены, объявляющей тревогу. Так же люди бежали, чтобы скрыться в какие-то погреба… Это были страшные очереди. Подбежавший охватывал руками предыдущего, чтобы никто не влез. И пока очередь не установится, она буквально была живой. Как змея извивалась. Бывало, что человек падал, и все равно держался за следующего, чтобы удержаться в очереди.

Это могла быть селедка или какая-нибудь крупа. И мне тоже пришлось по многу часов стоять в таких очередях за селедкой, за картошкой, за воблой – тогда еще была вобла. Это были многочасовые очереди, они могли быть с утра до вечера.

Я помню бедность еще по тому, что мужчины ходили со многими латками на штанах. И женщины, глядя вслед мужчине, показывали друг другу: «Смотрите, какой аккуратный мужчина, как у него аккуратно залатаны штаны!». Но когда я пошел в школу… Там была грубость со стороны преподавателей. Там была преподавательница Элла Моисеевна. Если она хотела кого-то выгнать из класса, а ученик упирался, она могла порвать на нем одежду. Если он держался за парту, она могла ее на метр сдвинуть с места. Это было как-то так очень грубо. И директоршу школы я помню почему-то кричащей. Была у нас учительница Сара Взломовна??? Это была более тихая учительница. Она нам рассказывала, что «дети, вы живете в самое счастливое время во всей истории человечества. Тысячи лет люди мечтали об этом, и рабы Рима, и люди в Египте мечтали освободиться, а мы живем в то время, о котором тысячелетия мечтали люди». И это несмотря на то, что уже началась эта чертовщина. Среди урока приходил директор или завуч. Он нес перед собой тетрадку школьную, на обложке которой был Кремль и летящие над ним самолеты. И он говорил, что враги народа сделали эту обложку таким образом, что вместо пропеллера там фашистский знак. Поэтому, дети, эту обложку сдайте нам. И мы с удовольствием отрывали эти обложки и сдавали. Потом приходили в класс и говорили: «Дети, возьмите этот учебник и залейте чернилами Петровского, Постышева, Бубнова – они оказались врагами народа». И мы с большим удовольствием это делали, у нас учебники были заляпанные чернилами. Мы видели, что со стен снимают портреты Постышева, Косиора, в конце концов там остались только портреты Ленина и Сталина. Потом велели сдать зажимы с пионерских галстуков, якобы бревна костра были расположены таким образом, что напоминают Л или Т – что-то о Троцком. Помню, после этого пионерские галстуки стали без зажимов. Несмотря на то, что я был всего лишь школьником, эти аресты были столь массовыми, что я запомнил такое. Мы с мамой идем в гости. Мы звоним в квартиру, и нам говорят, что люди, к которым мы шли, арестованы. Или ночью в нашей квартире я слышу плач. Оказывается, к нашим соседям приводят их племянника Марика, потому что его семью, отца и мать, ночью арестовали. Потом арестовывают дядю Сашу Блинова. К этому человеку я особенно был привязан. Мы с ним на пару строили курень, жили совсем рядом, и он учил меня ловить рыбу. До сих пор мне больно. К нему пришел милиционер, сказал – выйдите на одну минуту, нам надо что-то выяснить. И он пропал навечно.

Позже, в том же 37 году, отмечалось столетие со дня смерти Пушкина. Это было грандиозное событие. И уже много позже я обратил внимание на то, что имя Дантеса упоминалось не реже, чем имя Пушкина. То есть фигурой Дантеса, убийцей поэта, и фигурой Николая 1, тоже убийцей поэта, они хотели отвлечь внимание от сотен тысяч людей, которых они убивали каждую ночь в эти годы.

Потом получилось так, что некоторых из арестованных выпустили. И выпустили подругу матери – это, видимо, при Берии, после расстрела Ежова. И подруга матери, когда ее били в НКВД, она была очень идейная, и она им кричала, что если бы ей кто-то сказал, что в советских органах пытают, то она бы дала в морду каждому, как врагу народа. Она была еврейка, Зина. Фамилии не помню. Потом выпустили отца товарища моего, Сережи, он тоже был евреем. Ему там отбили все внутренности и взяли с него расписку, что к нему не применяли никаких недозволенных методов. Он ничего не мог есть. Все, что он ел, вырывал. Он говорил так обреченно: жить можно было бы, если бы не надо было бы кушать.

Еще я запомнил, что отец сжигал книги, потому что шли процессы над троцкистами, врагами народа. Сжигали сочинения Бухарина, Рыкова, Зиновьева, Петровского. Казалось, все сожгли, вдруг перебираем – еще что-то. Отец говорит – давай быстренько сюда, он нехороший, этот дядя. И мы его тоже быстренько сжигали. В это время попытались всех, даже домохозяек, вовлечь в политучебу. В городе в каждом дворе были активисты, агитаторы, пропагандисты. Беспрерывно читали лекции о международном положении, о внутреннем положении. Я запомнил: то, что магазины пустые, что ничего нет, объясняли тем, что это трудности роста. Мы настолько быстро растем, растут наши потребности, что мы не успеваем создавать все необходимое. В этот актив пытались вовлечь и детей, были такие форпосты, как они назывались. Перед нами тоже выступали. Среди выступавших были евреи, политкаторжане. Мне запомнилась одна дама и один мужчина, политкаторжане. Они, как Демосфен, видимо, сделали колоссальные, невероятные усилия, чтобы уйти от еврейского акцента. И здесь они перегнули палку, потому что когда говорили «пролетариат», «революция», так они рычали, как львы.

У нас во дворе жил печатник, еврей Герман. Я помню лицо этого человека. У него были очень большие, добрые и очень печальные глаза. Он жил с женой и, как человек безответный, стал жертвой жестокости детей. Мы могли разбить ему стекло, могли часами звонить в его звонок, распевали под его окнами «Герман – бывший спекулянт», и он, помню, выскакивал в нижней рубашке во двор и кричал: «Погромщики 905 года!» И активисты, вместо того, чтобы унять детей, говорили, что он за эти слова ответит.

Конечно, очень большое впечатление о довоенном дворе. Сейчас дворы мертвые – с этими машинами, стоящими в них… Тогда во двор приходил кукольный театр, и собиралась такая же масса людей, как в театре. Откуда-то приходили сотни людей. Приходили шарманщики. Приходили продавцы рыбы и пели: риба, риба, чирус, скумбрия. Приходили лудильщики, старьевщики. Мы играли во дворе, находили место, где спрятаться во время жмурок, сала, других игр. Благодаря двору мы как-то дружили. Сейчас ничего этого нет.

Самое мое светлое детское впечатление – это наш курень, выстроенный буквально в пяти метрах от моря. Рядом с куренем – наша лодка. Когда море штормит, было так, что с нашего ветхого куреня снимало крышу. Когда ураган оканчивался, мы с Сашей Блиновым устанавливали эту крышу и клали на нее еще больше кирпичей. Я как-то вспомнил это стихотворение Кедрина: по забору гуляет бородатая коза, на солнце блестит весло, и кирпичи лежат на крыше, чтоб крышу в море ветром не унесло.

Гуляет бородатая коза, прибой конвоя белой пены выше, блестит на солнце мокрое весло, и кирпичи лежат на крыше, чтоб крышу ветром в море не снесло.

Помнится это море, оно просто кипело. Когда шли косяки скумбрии, и люди кричали один другому: идет скумбрия, и быстро эти лодки в море сталкивали, в это кипящее от рыбы море. И само это море, его дно, эту мягкую морскую траву, стайки морских коников. Эта любовь к морю. Как только я издали видел его синеву, я не мог идти, я к нему бежал.

И тут началась война. Когда началась война, первое – это мобилизация, люди плакали, не хотели идти на войну, хотя были и добровольцы. И еще как-то запечатлелось то, что буквально самые простые люди еще за месяц до того, когда война началась, говорили – и рыбаки на Фонтане – что вот-вот начнется война с Германией. И потом таким странным показалось, что, мол, нам говорили и Сталин, и все, что война началась внезапно, что этим Гитлер и взял, что нарушил договор и начал внезапно эту войну, когда все говорили, что будет война.

Особенно запечатлелся месяц после войны, 22 июля 41 года, когда я увидел, что немецкие самолеты с моря идут на Одессу. Они шли семерками, сразу было видно, что это не наши самолеты, совсем другая линия, какие-то горбатые. Начали бить зенитки, тогда они разошлись – каждый самолет в отдельности, и мы видели, что над Одессой поднялось огромное зарево от тех сотен бомб, которые упали. Я думаю, что до сотни самолетов налетело на Одессу. А утром масса людей пошла из Одессы по Фонтанской дороге – шли, чтобы спрятаться в дачах от этой бомбежки. И те, кто перенес эту бомбежку – это была не гипербола с их стороны, это их чувство, они говорили, что от Одессы ничего не осталось. Помню, как по мне прошел холодок, я не мог себе представить, что от Одессы ничего не осталось.

Началась эвакуация. Эвакуированные набивались… Мне один капитан так рассказывал, что его судно взяло – не помню точно, но чуть ли не 1000 человек, в то время как оно могло взять не больше 150, и что он, капитан, еле-еле прошел на свой мостик, настолько много было людей. Потом Одессу настигло такое, что пароход «Ленин» наткнулся на мину. Но тут же выяснилось, что он не наткнулся на мину, а его торпедировала немецкая подводная лодка. Во всяком случае лоцмана, который вел «Ленин», расстреляли. Мне показывали его дочь, она много лет считалась дочерью врага народа, в то время как этот человек не был виновен. Осенью эту немецкую подводную лодку нашли и нашли в журнале запись, что такого-то числа торпедирован «Ленин». И в связи с тем, что к берегу начало прибивать трупы, широко распространился слух, что прибило еврея Бендерского, заведующего овощной лавкой. Его знала вся Одесса, во всяком случае, весь наш район: у Бендерского картошка, то, се, Бендерский что-то ховает, и прошел слух: «Вы слышали, прибило труп Бендерского, и представляете, в его поясе зашито 30 тысяч рублей». Это были громадные деньги. Такой был слух, но думаю, что всего этого не было. Если бы он был на «Ленине», то его труп прибило бы дальше от Одессы.

Было глубокое впечатление. К осажденной Одессе подошел Черноморский флот, над нашими головами свистели снаряды, которыми били по немецкой армии, осаждавшей Одессу. Эти крейсеры и миноносцы советские ходили близко возле берега. Мы видели, как они отбиваются от немецких самолетов, которые пытаются их потопить, пикируют на них, и недалеко в море, недалеко от нас мы видели, как упал немецкий самолет.

Еще очень запомнились баррикады – это Ришельевская, Пушкинская. Люди строили баррикады, чтобы заставить немцев принять уличные бои.

Я хотел бы рассказать… Я слышал, как один из военных на соседней с нами даче – они пришел как бы навестить своих – он в саду во дворе рассказывал домочадцам, гостям, что сформировали роту и повели ее на фронт, а фронт был очень близко, скажем, на расстоянии 15 км, почти трамваи туда ходили. Повели эту роту, и она попала под бомбежку, разбежалась и вернулась в Одессу. И этот военный говорил: «Наш командующий говорит этому командиру роты – ты что, такой-сякой, почему твоя рота разбежалась? А тот говорит – что я мог сделать, когда у меня одни евреи в роте?» И вот в связи с этим я хотел бы сказать. Из Одессы с начала войны начали эвакуацию заводов, оборудования и воинских частей. И только в начале августа, когда румынская, немецкая армия подошла близко к Одессе, спохватились, что надо их задержать, когда уже никаких сил не осталось, чтобы город удерживать. По сути дела, таких сил не было. И обратите, пожалуйста, внимание, что нам говорили даже военные, что Сталин, мол, просил продержаться до тех пор, пока прибудет помощь. А помощь придет. И понятно, что во многом защищать Одессу пришлось одесским мальчикам. Я видел на сборных пунктах, как часто эти мальчики плакали наряду со своими матерями, одинаково. Понятно, что, видимо, были такие эпизоды, что при бомбежках люди бежали и прятались. Но позже мне рассказывал Макаренко, который был начальником Одесского порта во время осады, что он в порту проводил совещание с каким-то директорами, с ответственными лицами города, и когда начинались бомбежки, он их удерживал чуть ли не наганом, чтобы продолжались эти совещания. То есть во время бомбежек и Гитлер уходил в убежище, и Сталин уходил, и генералы уходили. Поэтому мне до сих пор больно это воспоминание об еврейской роте. Часто это были необстрелянные, почти невооруженные дети. В Одессе трактор покрывали листами брони, «На Испуг» назывался, и он шел на фронт. Поэтому я всячески отвергаю наклеп о еврейской роте. С другой стороны – действительно, поскольку в Одессе жило много евреев, многие из защитников были евреями. И как это ни удивительно, к подступах к Одессе погибло половина румынской армии. И когда она вошла в Одессу, некоторые румынские солдаты даже говорили, что если бы Одесса продержалась до зимы, они бы ушли в Румынию, настолько тяжелые потери были под Одессой. И один румынский солдат нам рассказал, что три его брата погибли под Одессой. Позже, когда я прочел дневники генерала немецкой армии Гайдера??, ему пришло в голову еще в первые недели войны, что, видимо, большевики попытаются удерживать Одессу. То, что понял немецкий генерал, наши генералы поняли на полтора месяца позже.

16 октября 41 года вошли в Одессу румыны (в основном). Конечно, Одесса не смогла бы, видимо, держаться, если бы ее атаковала немецкая армия. Но случилось так, что маршал Антонеску, несмотря на все просьбы немецких генералов, Гитлера взять Одессу совместными силами, он все просьбы отвергал. Он говорил: я сам возьму Одессу. Он хотел показать, что сам в состоянии взять город, и поскольку Одесса по гитлеровскому обещанию становилась румынским городом, Антонеску хотел показать, что он именно завоевал этот город.

Румынская армия была вооружена плохо. Но если учесть, как плохо были вооружены одесситы, армия, защищавшая Одессу, то надо сказать, что Одесса защищалась безусловно героически, и она получила звание города-героя заслуженно. Хотя понятно, что далеко не все граждане участвовали в ее защите и хотели этой защиты.

Первый вопрос, который румыны задавали кучкам людей собравшихся, когда вошли в город – есть ли жиды? Им отвечали: есть, но где-то попрятались. Было такое впечатление, что для них это главное. Правда, они спрашивали, нет ли партизан, но перед этим они спрашивали, есть ли жиды. И здесь произошел потрясший меня эпизод. Как только вошли румыны, вышла масса людей, которые прятались, чтобы не уйти вместе с Советами, чтобы не быть призванными в армию, и среди них была и профессура – профессор Часовников, и крупные медики, и крупные юристы, и их было очень много. Они прятались даже в дымоходных трубах. Они прятались в обрывах – выкапывали в фонтанских обрывах пещерки, и им жены туда таскали еду и все прочее. Прятались в сараях, в подвалах, на чердаках – где угодно. Их было очень много. Они вышли такие ухмыляющиеся, довольные, заросшие бородами. Но этого мало. За то время, что Одесса оборонялась от подступивших к ней вражеских войск, за это время на полях России, Украины в плен к немцам попали сотни тысяч, а может, миллионы людей. Сразу немцы были настолько уверены в победе, что многих из них они не заключали в какие-то лагеря, а просто проходили мимо. И те, кто были одесситами, начали пробираться к Одессе. Получилось так, что за 90 дней осады – с 8 августа по 16 октября – они подошли к Одессе, тысячи и тысячи людей. И за спиной у румынской армии они ждали, когда можно будет войти в Одессу. И одновременно вошли и эти тысячи людей, и те люди, которые прятались. Их было так много, что одна такая грубоватая рыбачка спросила меня: «Ну что, брат твой вернулся?» Я говорю – нет. «Ну значит, он погиб. Ты же видишь, что все, кто не погиб, вернулись». Я помню, как мне стало страшно. Ну, это длилось какое-то время, потом стало видно, что не вернулись многие.

Одесские дома были оклеены самыми страшными приказами, каждый угрожал смертью. Кто будет укрывать евреев, или кто не сдаст оружие, или кто убьет румынского или немецкого солдата – за убийство румынского солдата будет убито 20, а за офицера 100 якобы коммунистов, заложников. Все это было в таких страшных приказах.

Особенно много евреев в первые же дни были повешены, расстреляны. Мне рассказывали о таком эпизоде, что у местного одесского немца при нем расстреляли его детей и жену-еврейку. Одна из наших соседок, еврейка, начала ходить по многим дворам, и просить русских, чтобы они приютили ее младшего сына. О старшем она не просила. Но никто его не взял. Действительно, принять еврея – это действительно надо было во-первых, иметь возможность и быть героем. Когда издали приказ о том, чтобы все сдали оружие, а у кого найдут – расстрел на месте, то я видел, как много оружия люди не сдали, а просто выбросили. Оно валялось по переулкам, на морском обрыве. А казалось бы, так легко закопать в землю, замуровать в стену. Но этот неописуемый страх перед оккупантами, перед расстрелом, перед казнями был так велик, что люди не могли даже спрятать оружие. А как спрятать еврея? От соседей надо спрятать, и держать в каком-то тепле, давать какую-то еду. Про еду не говорю, хотя бы тепло. Поэтому каждый случай, когда кто-то приютил еврея – кроме человеческого, у него должны были быть какие-то условия.

В первые же дни захвата Одессы партизаны или не знаю кто на Маразлиевской взорвали здание – бывшее здание НКВД, в котором в это время находились сотни румын и немцев. Многие были убиты, и начался невероятный террор. На дорогах, и в частности на Фонтанской дороге, если вы проходили, то на уровне качающихся ног повешенных людей. Особенно много было повешено на деревьях на проспекте Мира. Там висели люди почти на всех деревьях. Можно себе представить, что люди висели, в то время как их домочадцы были еще живы. Они были беззащитны, ничего не могли.

Пришел и наш черед. К нам пришли жандармы и повели на 10 станцию, в бывший дом отдыха. Мы видели, что туда ведут евреев. И когда нас подвели к воротам этого дома отдыха, там на аллее стоял румынский чин, хоть форма была не совсем военная – может быть, переводчик. Он мне показался белым офицером, так я почему-то подумал. Он решал последним, будут ли расстреляны каждый из тех, кого туда вводили.

2598

Комментировать:
  1. Александр
    Неправда,что все боялись.Я тоже еврей,мне было 12лет,меня спасали многие,передавая из семьи в семью.Это была заслуга ,в основном,женщин.Мужчины намного трусливее.Правда ,хватало мерзавцев.Погибла вся моя сеиья.Румын ненавижу. Гёттинген.
    Ответить