Наша камера
на «Ланжероне»
Лобода Лобода
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -3 ... 0
ночью -2 ... +1
Курсы валют USD: 25.638
EUR: 27.246
Регистрация
За Одессу
Одесса в словах и выражениях

"Из тех, кто помнил мой город, остался лишь я один..."

Понедельник, 9 ноября 2009, 07:51

Юрий Михайлик

Из тех, кто помнил мой город, остался лишь я один,
а было людей в моем городе, словно в банке сардин,
теперь они где попало — в раю и в чужом краю.
Наверное, плавают в масле. И я черт те где стою.
Будущее на лысинах предписано дуракам —
посредине пустыня, заросли по бокам.
Дымный ветер гуляет в чахлых пучках седин.
Из тех, кто помнил мой город, я остался один.
Никто не знает, что строит, тем паче граф Воронцов,
воткнувший в татарский берег тьму пионерских дворцов,
где будущие поэтессы, хитрюги себе на уме,
нетерпеливых поэтов отталкивают во тьме.
Купеческое барокко, левантийская грязь и спесь,
но каолин и сера — это опасная смесь.
И берег сползает в воду с хрустом арктических льдин.
Из тех, кто помнил мой город, остался лишь я один.
Его больше нет над морем, он сгинул вместе со мной,
а когда-то в его колоннадах качался июльский зной,
и все дрожало и плыло, предсказывая пейзаж,
где сам ты лишь очертанье, жажда, жара, мираж...
Отсутствующий виновен. Отрезанное болит.
Прошлое в настоящее врезается как болид,
и тогда сдвигаются плиты, и в дыру посреди миров
летят бульвары и скверы, фонтаны бедных дворов.
Паутиной прибрежных тропок, колеблемой зыбью мостов,
мой всплывающий город прошепчет мне — будь готов.
Давно готов, — я отвечу на тихий призыв его.
Из тех, кто помнил мой город, больше нет никого.

Сидней


Юрий Михайлик на «Глобусе Одессы»

2355

Комментировать:
  1. Эдуард Хвиловский
    ПИСЬМО ДО ТОЧКИ

    Там жарят рыбу и фаршируют всё,
    включая жизнь вокруг Потёмкинской лестницы.
    В миру там не было только Басё, но творил Боффо.
    Память о нём жива в любой кудеснице,
    которых там прорва на каждом углу
    и в любой пляжной аудитории
    университета или училища на берегу,
    в любой школе и в обсерватории при фактории,
    не говоря об оркестрах, жуликах и вранье,
    где можно быть и одновременно не,
    врачах и артистах в пикейных жилетах,
    населении музучилища и консерватории,
    аферистах, доходягах, атлетах
    и художественно-инженерной аудитории.
    Там, то есть здесь, можно одновременно
    быть и не быть,
    но всегда принадлежать, даже за тысячи миль,
    начинать продолжать и продолжать начинать любить,
    независимо от того, копишь золото или утиль.
    Газеты-птицы сливаются точно в одну
    большую правду-неправду внутри пропитанных строк
    и в бесконечную повесть, защищающую свою
    территорию от зари до зари. Многослойный урок.
    Перечислять всё – не хватит ни бумаги,
    ни времени, ни могил:
    одно кладбище напротив другого, и третье рядом.
    Дай в расторопности поболее сил,
    чтобы объединить всех, кого, может,
    объединять не надо.
    Море, простое снаружи и непростое внутри души
    идиота, прозектора и архитектора,
    такие выдаёт номера, что только пляши
    внутри себя или в лучах своего прожектора.
    Порт, удивительный подъёмностью тяжестей,
    причаливанием кораблей половины мира,
    начальством начальствующих начальностей
    и занятостью населения города-пира.
    Базар у вокзала систематического труда,
    зелень всех продовольственных рядов вместе,
    потоки плотно курсируют туда-сюда
    с уважением и без большого уважения к чести.
    Театр, живопись, литература –
    хорошо разбавленная политура,
    суть – «панталоны, фрак, жилет»,
    которых на проводе никак нет.
    Акации с арбузами в шампанском, камбала, краб, налим,
    перегруз накала в дружелюбии дружбы.
    При любой погоде мы все хорошо сидим,
    независимо от отношения к обрамляющей службе.
    Университетов не хватит, чтобы всему научить,
    поэтому выбран был главный – внутри городского шума,
    чтобы различать тех, кого можно любить
    и кого любить нельзя, ибо не разрешает дума.

    Здание настоящей Думы – с фигурами, с часами,
    с Пушкиным, который здесь жил и никуда не исчез.
    Собрали деньги на памятник сами – их не дал никакой крез.
    Это всё опера с опереттой, в которой внутри – Водяной,
    и действие происходит на сцене хорошего театра
    с собственной, особо определившейся душой,
    о которой не слышали ни Ленин, ни Членин, ни Синатра.
    И слава богу! Без них было тошно в направлении дня,
    а с ними – ещё тошнее в направлении ночи.
    Может, ты и не совсем понимаешь меня,
    но правая почка наверное уже хохочет,
    а это главное в таком состоянии жил,
    когда до организации и порядка – ещё два пуда.
    Я написал только о том, что сам на себе прожил
    и о том, что сам видел, объезжая однажды верблюда
    на велосипеде, на самокате, на самоходных своих узлах
    вокруг трансформатора и одиноко стоящей бочки.
    Следующая остановка – Форшмак-на-Больших Попыхах.
    Здесь я дошёл до запятой, но не дошёл до точки


    Нью-Йорк

    Ответить