Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас +5 ... +8
вечером +5
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
За Одессу
Одесса в словах и выражениях

Джарылгач

Пятница, 30 ноября 2007, 10:57

Борис Житков

Новые штаны

Это хуже всего - новые штаны. Не ходишь, а штаны носишь: все время
смотри, чтоб не капнуло или еще там что-нибудь. Зовут играть - бойся. Из
дому выходишь - разговоров этих! И еще мать выбежит и вслед кричит на всю
лестницу: \"Порвешь - лучше домой не возвращайся!\" Стыдно прямо. Да не надо
мне этих штанов ваших! Из-за них вот все и вышло.


Старая фуражка

Фуражка была прошлогодняя. Немного мала, правда. Я пошел в порт,
последний уж раз: завтра ученье начиналось. Все время аккуратно, между
подвод прямо змеей, чтоб не запачкаться, не садился нигде, - все это из-за
штанов проклятых. Пришел, где парусники стоят, дубки. Хорошо: солнце, смолой
пахнет, водой, ветер с берега веселый такой. Я смотрел, как на судне двое
возились, спешили, и держался за фуражку. Потом как-то зазевался, и с меня
фуражку сдуло в море.


На дубке

Тут один старик сидел на пристани и ловил скумбрию. Я стал кричать:
\"Фуражка, фуражка!\" Он увидал, подцепил удилищем, стал подымать, а она
вот-вот свалится, он и стряхнул ее на дубок. За фуражкой можно ведь пойти на
дубок? Я и рад был пойти на судно. Никогда не ходил, боялся, что заругают.
С берега на корму узенькая сходня, и страшновато идти, а я так,
поскорей.
Я стал нарочно фуражку искать, чтоб походить по дубку, очень приятно на
судне. Пришлось все-таки найти, и я стал фуражку выжимать, а она чуть
намокла. А эти, что работали, и внимания не обратили. И без фуражки можно
было войти. Я стал смотреть, как бородатый мазал дегтем на носу машину,
которой якорь подымают.


С этого и началось

Вдруг бородатый перешел с кисточкой на другую сторону мазать. Увидал
меня да как крикнет: \"Подай ведерко! Что, у меня десять рук, что ли? Стоит,
тетеря!\" Я увидал ведерко со смолой и поставил около него. А он опять: \"Что,
у тебя руки отсохнут - подержать минуту не можешь!\" Я стал держать. И очень
рад был, что не выгнали. А он очень спешил и мазал наотмашь, как зря, так
что кругом деготь брызгал, черный такой, густой. Что ж мне, бросать, что ли,
ведерко было? Смотрю, он мне на брюки капнул раз, а потом капнул сразу
много. Все пропало: брюки серые были.


Что же теперь делать?

Я стал думать: может быть, как-нибудь отчистить можно? А в это время
как раз бородатый крикнул: \"А ну, Гришка, сюда, живо!\" Матрос подбежал
помогать, а меня оттолкнул, я так и сел на палубу, карманом за что-то
зацепился и порвал. И из ведерка тоже попало. Теперь совсем конец.
Посмотрел: старик спокойно рыбу ловит, - стоял бы я там, ничего б и не было.


Уж все равно

А они на судне очень торопились, работали, ругались и на меня не
глядели. Я и думать боялся, как теперь домой идти, и стал им помогать изо
всех сил: \"Буду их держаться\" - и уж ничего не жалел. Скоро стал, как черт:
весь перемазался, и рожу тоже. Этот, с бородой, был хозяин; Опанас его
зовут.


Пришел третий

Я все Опанасу помогал: то держал, то приносил, и все делал со всех ног,
кубарем. Скоро пришел третий, совсем молодой, с мешком, харчи принес и
сдачи. Стали паруса готовить, а у меня сердце екнуло: выбросят на берег и
мне теперь некуда идти. И я стал как сумасшедший.


Стали сниматься

А они уж все приготовили, и я жду, сейчас скажут: \"А ну, ступай!\" И
боюсь глядеть на них. Вдруг Опанас говорит: \"Ну, мы снимаемся, иди на
берег\". У меня ноги сразу заслабли. Что ж теперь будет? Пропал я. Сам не
знаю, как это снял фуражку, подбежал к нему: \"Дядя Опанас, - говорю, - дядя
Опанас, я с вами пойду, мне некуда идти, я все буду делать\". А он: \"Потом
отвечай за тебя\". А я скорей стал говорить: \"Ни отца у меня, ни матери, куда
мне идти?\" Божусь, что никого у меня, все вру: папа у меня - почтальон. А он
стоит, какую-то снасть держит и глядит не на меня, а что Григорий делает.
Сердито так.


Так и остался я

Как гаркнет: \"Отдавай кормовые!\" Я слыхал, как сходню убирают, а сам
все лопочу: \"Я все буду делать, в воду полезу, куда хотите, посылайте\". А
Опанас как будто не слышит. Потом все стали якорь подымать машиной: как
будто воду качают на носу этой самой машиной - брашпилем. Я старался изо
всех сил и ни о чем не думал, только чтоб скорей отойти, только чтоб не
выкинули.


Сказали - борщ варить

Потом паруса стали ставить, я все вертелся и на берег не глядел, а
когда глянул - мы уже идем, плавно, незаметно, и до берега далеко - не
доплыть, особенно если в одежде. У меня мутно внутри стало, даже затошнило,
как вспомнил, что я сделал. А Григорий подходит и так по-хорошему говорит:
\"А ты теперь поди в камбуз, борщ вари; там и дрова\". И дал мне спички.


Какой такой камбуз?

Мне стыдно было спросить, что это - камбуз. Я вижу: у борта стоит
будочка, а из нее труба вроде самоварной. Я вошел, там плитка маленькая.
Нашел дрова и стал разводить. Раздуваю, а сам думаю: что же это я делаю? А
уж знаю, что все кончено. И стало страшно.


Ничего уж не поделаешь...

Ничего, думаю, надо пока что борщ варить. Григорий заходил от плиты
закуривать и говорил, когда что не так. И все приговаривает: \"Да ты не
бойся, чего ты трусишь? Борщ хороший выйдет\". А я совсем не от борща. Стало
качать. Я выглянул из камбуза - уж одно море кругом. Дубок наш прилег на
один борт и так и пишет вперед. Я увидал, что теперь ничего не поделаешь.
Мне стало совсем все равно, и вдруг я успокоился.


Поужинали и спать

Ужинали в каюте, в носу, в кубрике. Мне хорошо было, совсем как матрос:
сверху не потолок, а палуба, и балки толстые - бимсы, от лампочки закопчены.
И сижу с матросами. А как вспомню про дом, и мамка и отец такими маленькими
кажутся, где-то шевелятся. Все равно: и я теперь ничего не могу сделать, и
мне ничего не могут. Григорий говорит: \"Ты, хлопчик, наморился, спать
лягай\", - и показал койку.


Как в ящике

В кубрике тесно, койка, как ящик, только что без крышки. Я лег в тряпье
какое-то. А как прилег, слышу: у самого борта вода плещет чуть не в самое
ухо. Кажется, сейчас зальет. Все боялся сначала - вот-вот брызнет. Особенно
когда с шумом, с раскатом даст в борт. А потом привык, даже уютней стало: ты
там плещи не плещи, а мне тепло и сухо. Не заметил, как заснул.


Вот когда началось-то!

Проснулся - темно, как в бочке. Сразу не понял, где это я. Наверху по
палубе топочут каблучищами, орут, и зыбью так и бьет; слышу, как уже поверху
вода ходит. А внутри все судно трещит, кряхтит на все голоса. А вдруг тонем?
И показалось, что изо всех щелей сейчас вода хлынет, сейчас, сию минуту. Я
вскочил, не знаю, куда бежать, обо все стукаюсь, в потемках нащупал лесенку
и выскочил наверх.


Пять саженей

Совсем ночь, моря не видно, а только из-под самого борта зыбь
бросается, как оскаленная, на палубу, а палуба из-под ног уходит, и погода
ревет, воет со злостью, будто зуб у ней болит. Я схватился за брашпиль, чтоб
устоять, а тут всего окатило. Слышу, Григорий кричит: \"Пять саженей, давай
поворот. Клади руля! На косу идем!\" Дубок толчет, подбивает, шлепает со всех
сторон, как оплеухами, а он не знает, как и повернуться, - и мне кажется,
что мы на месте стоим и еще немного, и нас забьет эта зыбь.


Поворот

Пусть куда-нибудь поворот, все равно, только здесь нельзя. И я стал
орать: \"Поворот, поворот! Пожалуйста, дяденьки, миленькие, поворот!\" Моего
голоса за погодой и не слыхать. А Опанас охрип, орет с кормы: \"Куда, к
чертям, поворот, еще этим ветром пройдем!\" Еле через ветер его слышно.
Григорий побежал к нему. А я стою, держусь, весь мокрый, ничего уже не
понимаю и только шепчу: \"Поворот, поворот, ой, поворот!\"


Сели

Думаю: \"Григорий, Гришенька, скажи ему, чтоб поворот\". И так я Григория
сразу залюбил. Как он борщ-то мне помогал! Слышу обрывками, как они на корме
у руля ругаются. Я хотел тоже побежать просить, чтоб поворот. Не дошел - так
зыбью ударило, что хватился за какой-то канат, вцепился и боюсь двинуться.
Не знаю уже, где паруса, где море и где дубок кончается. Слышу, Григорий
кричит, ревет прямо: \"Не видишь, толчея какая, на мель идем!\" И вдруг как
тряханет все судно, что-то затрещало, - я с ног слетел. На корме закричали,
Григорий затопал по палубе. Тут еще раз ударило об дно, и дубок наклонился.
Я подумал: теперь пропали.


Стало светать

Григорий кричит: \"Было б до свету в море продержаться! Вперлись в
Джарылгач в самый. Еще растолчет нас тут до утра!\" А тут опять дубок наш
приподняло, стукнуло об дно; он так весь и затрепетал, как птица. А зыбь все
ходит и через палубу. Я все ждал, когда тонуть начнем. А тут Григорий на
меня споткнулся, поднял на ноги и говорит: \"Иди в кубрик; не бойся: мы под
самым берегом\". Я сразу перестал бояться. И тут заметил, что стало светать.


Второй Джарылгацкий знак

Я залез в кубрик. Пощупал - сухо. Судно не качало, а оно только
вздрагивало, как даст сильно зыбью в борт, - как будто раненое и умирает. Я
вспомнил про дом: черт бы с ними, с брюками, головы бы не сняли, а теперь
вот что. А наверху, слышу, кричат: \"Я ж тебе говорил - под второй
Джарылгацкий и выйдем\". Я забился в койку и решил, что буду так сидеть,
пусть будет что будет. Что-нибудь же будет?


Берег

А наверху погода ревет, и каблуки топают. Слышу, по трапу спускаются, и
Григорий кричит: \"Эй, хлопчик, как тебя? Воды нема в кубрике?\" Я думал - ему
пить, и стал руками шарить. А он где-то впереди открыл пол и, слышу, щупает.
Я опять испугался: значит, течь может быть. Григорий говорит: \"Сухо\". Я
выглянул из койки в люк; мутный свет видно, и как будто все сразу спокойней
стало: это от свету. Я выскочил за Григорием на палубу. Море желтое и все в
белой пене. Небо наглухо серое. А за кормой еле виден берег - тонкой
полоской, и там торчит высокий столб.


Вывернуться!

Ветром обдувало, я весь мокрый, и у меня зуб на зуб не попадал. Опанас
тычет Григорию: \"Если бы за знак закрепить да взять конец на тягу,
вывернулись бы и пошли\". А Григорий ему: \"Шлюпку перекинет, вон какие зыба
под берегом лопаются, плыть надо\". Опанас злой стоит, и ему ветром бороду
треплет, страшный такой. Посмотрел на меня зверем: \"Вот оно, кричал тогда,
дурак: \"В воду, я хоть в воду\", - вот все через тебя. Лезь вот теперь за
борт!\" Мне так захотелось на берег, и так страшно Опанаса стало, что я
сказал: \"Я и поплыву, я ничего\". Он не слыхал за ветром и заорал на меня:
\"Ты что еще там?\" У меня зубы трясутся, а я все-таки крикнул: \"Я на
берег\"...


С борта

Опанас кричит: \"Плыви, плыви! Возьмешь не знай кого, через тебя все и
вышло. Полезай!\" Григорий говорит: \"Не надо, чтоб мальчик. Я поплыву\". А
Опанас: \"Пусть он, он!\" - и прямо зверем: \"Звал тебя кто, черта лохматого!
Пропадем с тобой, все равно за борт выкину!\" Григорий ругался с ним, а я
кричу: \"Поплыву, сейчас поплыву\". Григорий достал доску, привязал меня за
грудь к доске. И говорит мне в ухо: \"Тебя зыбью аккурат на Джарылгач
вынесет, ты спокойно, не теряй силы\". Потом набрал целый моток тонкой
веревки. \"Вот, - говорит, - на этой веревке пускать тебя буду. Будет плохо,
назад вытяну. Ты не дрефь! А доплывешь, тяни за эту веревку, мы на ней канат
подадим, закрепи за столб, за знак этот, а вывернемся, сойдем с мели, ты
канат отвяжи скорей, отдай, сам хватайся за него, мы тебя на нем к себе на
судно и вытянем\". Мне так хотелось на берег, казалось, совсем близко, я на
воду и не глядел, только на песок, где знак этот торчал. Я полез на борт. А
Гришка спрашивает: \"Как звать?\" А я и не знаю, как сказать, и, как в
училище, говорю: \"Хряпов\", а потом уже сказал, что Митькой. \"Ну, - говорит
Григорий, - вались, Хряп! счастливо\".


На доске

Я бросился с борта и поплыл. Зыбь сзади накатом, в затылок мне, и
вперед так и гонит; я только на берег и смотрю. А берег низкий, один песок.
Как зыбью подымет, так под сердце и подкатывает, а я все глаз с берега не
свожу. Как стал подплывать, вижу: ревет прибой под берегом, рычит, копает
песок, все в пене. Закрутит, думаю, и убьет, прямо о песок головой. И вот
все ближе, ближе...


Зыбь лопается

Вдруг чувствую, понесло-понесло меня на гребешке, высоко, как на руках,
подняло, и сердце упало: сейчас зыбь лопнет, как трахнет об песок! Не буду
живой! А тут веревка моя вдруг натянулась, и зыбь вперед пошла и без меня
лопнула. И так пошло каждый раз - я догадался, что это Григорий с судна
веревкой правит. Я уж песок под ногами стал чувствовать, хотел бежать, но
сзади как заревет зыбь, нагнала, повалила, завертела, я песку наглотался, но
на доске снова выплыл.


За знак

Наконец я выкарабкался. Глянул на судно: стоит и парусами на зыби
колышет, как птица подстреленная. А я так рад был, что на земле, и мне все
казалось, что еще качает, что земля подо мной ходит. Я отвязался от доски и
стал тянуть веревку. Знак как раз тут же был: громадный столб с укосинами, и
наверху что-то наворочено вроде бочки. Я взял веревку на плечи и пошел. Ноги
в песке вязнут, и во рту песок, и в глаза набило, и низом метет песком. Еле
веревку вытащил... Смотрю, уж кончилась тонкая веревка, и канат пошел
толстый. Я его запутал, как умел, за знак, под самый корень, и лег на песок
- весь дух из меня вон, пока я тянул.


Вывернулись

Знак дрогнул. Вижу - натянулся канат; я привстал. Судно повернулось,
оттуда стали мне махать. Я встал и начал отпутывать канат, - здорово
затянуло. Судно пошло, канат ушел в воду, потянулась и веревка, как живая
змейка, так и убегает в море.


Берег или море?

Я видел, как Григорий с борта махал мне рукой, - хватайся, вытащим на
веревке, - я не знал: тут остаться или к Опанасу и в море. Оглянулся - сзади
пустой песок, а все-таки земля. Я думал, а веревка змейкой убегала и
убегала. Вот доска дернулась и поползла. Сейчас уйдет! Я подумал: остаться,
и все-таки бросился за доской в воду. Но тут зыбь ударила, я назад, а доска
ушла.


Один

Я видел, как доска скакала по зыби к судну, а судно уходило в море. Вот
тут я схватился, что я один, и я побежал прямо прочь от берега по песку. А
вдруг тут совсем никого нет и ни до кого не дойти? Я опять оглянулся - судно
было совсем далеко, только паруса видно. Лежал бы теперь в койке и приехал
бы куда-нибудь.


Стадо

А вдали я увидел, будто стадо. Пошел туда - ну, вот, люди, пастухи там
должны быть. Боялся только, что собаки выскочат. Я перестал бежать, но шел
со всех сил. Волочу ноги по песку. Когда стал подходить, вижу - это
верблюды. Я совсем близко подошел - ни одной собаки нет. И людей тоже.


Верблюды

Верблюды стояли как вкопанные, как ненастоящие. Я боялся идти в
середину стада и пошел вокруг. А они как каменные. Мне стало казаться, что
они неживые и что этот Джарылгач, куда я попал, заколдованный, и стало
страшно. Я так их стал бояться, что думал: вот-вот какой-нибудь обернется,
ухмыльнется и скажет: \"А я...\" Ух!.. Я отошел и сел на песок. Какие-то
торчки растут там вроде камыша, и несет ветер песок, и песок звенит о камыш
- звонко и тоненько.
А я один. И наметает, наметает мне на ноги песку. Мои брюки не узнать
стало. И показалось мне, что меня заметает на этом Джарылгаче, и такое
полезло в голову, что я вскочил и опять к верблюдам.


Избушка

Я подошел, встал против одного верблюда. Он стоял, как каменный. Я
вдруг стал кричать; что попало кричал во всю глотку. Вдруг он как шагнет ко
мне! Мне так страшно стало, что я повернулся и бежать. Бежать со всех ног!
Смейтесь, вам хорошо, а вот когда один... все может быть. Я не оглядывался
на верблюдов, а все бежал и бежал, пока сил хватило. И показалось мне, что
нет выхода из этих песков, а верблюды здесь для страху. И тут я увидел вдали
избушку. Весь страх пропал, и я пустился туда, к избе. Иду, спотыкаюсь,
вязну в песке, но сразу весело стало.


Мертвое царство

В избушке ставни были закрыты, а за плетнем во дворе навес. И опять нет
собаки, и тихо-тихо. Только слышно, как песок о плетень шуршит. Я тихонько
постучал в ставни. Никого. Обошел избушку - никого. Да что это? Кажется мне
или в самом деле? И опять в меня страх вошел. Я боялся сильно стучать, - а
вдруг кто-нибудь выскочит, неизвестный какой-нибудь. Пока я стучал да ходил,
я не заметил, что со всех сторон идут верблюды к избушке, не спеша, шаг за
шагом, как заводные, и опять мне показалось, что ненастоящие.


В яслях

Я стал скорей перелезать через плетень во двор, ноги от страху ослабли,
трясутся; перебежал двор, под навес. Смотрю - ясли, и в них сено. Настоящее
сено. Я залез в ясли и закопался в сено, чтоб ничего не видеть. Так лежал и
не дышал. Долго лежал, пока не заснул.


Ведро

Просыпаюсь - ночь, темно, а на дворе полосой свет. Я прямо затрясся.
Вижу, дверь в избушку открыта, а из нее свет. Вдруг слышу, кто-то идет по
двору и на ведро споткнулся, и бабий, настоящий бабий голос кричит:
\"Угораздило тебя сослепу ведро по дороге кинуть, я-то его ищу!\"


Домовой

Она подняла ведро и пошла. Потом слышу, как из колодца воду достает.
Как пошла мимо меня, я и пискнул: \"Тетенька!\" Она и ведро упустила. Бегом к
двери. Потом вижу, старый выходит на порог: \"Что ты, - говорит, - пустое
болтаешь, какой может быть домовой! Давно вся нечисть на свете перевелась\".
А баба кричит: \"Запирай двери, я не хочу!\" Я испугался, что они уйдут, и
крикнул: \"Дедушка, это я, я!\" Старик метнулся к двери, принес через минуту
фонарь. Я вижу - фонарь так в руках и ходит.


Что оно такое - Джарылгач?

Он долго подходить боялся и не верил, что я не домовой. И говорит:
\"Коли ты не нечистая сила, скажи, как твое имя крещеное\".
\"Митька, - кричу, - Митька я, Хряпов, я с судна!\" Тут он только поверил
и помог мне вылезть, а баба фонарь держала. Тут стали они меня жалеть, чай
поставили, печку камышом затопили. Я им рассказал про себя. А они мне
сказали, что это остров Джарылгач, что здесь никто не живет, а верблюдов
помещицких сюда пастись приводят и только кой-когда старик их поить
приезжает. Они могут подолгу без воды быть. Берег тут - рукой подать. А
пошли верблюды за мной к избе потому, что подумали, что я их пить зову, они
свой срок знают. Старик сказал, что деревня недалеко и почта там: завтра
домой можно депешу послать.


Мамка

Через день я уж в деревне был и ждал, что будет из дому. Приехала мамка
и не ругала, а только все ревела: поглядит и в слезы. \"Я, - говорит, - тебя
уж похоронила...\" Ну, с отцом дома другой разговор был.

1120

Комментировать: