Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас +2 ... +5
днем +4 ... +7
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
Жители Одессы

Аркадий Аверченко

Воскресенье, 13 января 2013, 16:57

Биография

Дореволюционная жизнь

Родился 15 (27) марта 1881 года в Севастополе в семье небогатого купца Тимофея Петровича Аверченко и Сусанны Павловны Софроновой, дочери отставного солдата с Полтавщины.

А. Т. Аверченко не получил никакого начального образования, так как ввиду плохого зрения не мог долго заниматься. Но недостаток образования со временем компенсировался природным умом.

Работать Аверченко начал рано, ещё в 15 лет. С 1896 по 1897 гг. служил младшим писцом в транспортной конторе Севастополя. Продержался он там недолго, чуть больше года, и впоследствии описал этот период своей жизни в иронической «Автобиографии», а также в рассказе «О пароходных гудках»

В 1897 году Аверченко уезжает работать конторщиком в Донбасс, на Брянский рудник. На руднике он проработал четыре года, впоследствии написав несколько рассказов о тамошней жизни («Вечером», «Молния» и др).

В начале 1900-х годов он переезжает вместе с правлением рудников в Харьков, где 31 октября 1903 года в газете «Южный край» появляется его первый рассказ «Как мне пришлось застраховать жизнь». Сам же Аверченко считал своим литературным дебютом рассказ «Праведник» (1905 год).

В 1906—1907 он, «совершенно забросив службу», редактирует сатирические журналы «Штык» и «Меч», а в 1907 эти издания стали первой постоянной трибуной Аверченко, который вёл почти все разделы под многочисленными псевдонимами. Но его увольняют из правления со словами: «Вы хороший человек, но ни к чёрту не годитесь». После этого, в январе 1908 года, А. Т. Аверченко уезжает в Санкт-Петербург. По собственным словам, Аверченко уезжает в 1907 году из Харькова в Петербург, не оплатив штрафа в 500 рублей за содержание 9 номера журнала «Меч».

В столице он становится сотрудником второстепенных изданий, в том числе в терявшем подписчиков журнале М. Г. Корнфельда «Стрекоза».

В 1908 году группа молодых сотрудников «Стрекозы» решает издавать новый журнал «Сатирикон», секретарём, а вскоре и редактором которого становится Аверченко.

Аверченко многие годы с успехом работает в коллективе журнала с известными людьми — Тэффи, Сашей Чёрным, Осипом Дымовым, Н. В. Ремизовым (Ре-ми) и др. Именно там появились его самые блестящие юмористические рассказы. За время работы Аверченко в «Сатириконе», этот журнал стал необычайно популярен, по мотивам его рассказов ставились пьесы во многих театрах страны («Литейном театре», «Кривом зеркале», «Летучей мыши»). Для Аверченко работа в этом издании стала центральной вехой в творческой биографии. продолжаются начатые в Харькове поиски собственных тем, стиля, жанра. За острую политическую направленность некоторых материалов Аверченко подвергался судебному преследованию, но популярность от этого не уменьшилась.

В 1911—1912 Аверченко дважды ездит в путешествия по Европе со своими друзьями-сатириконцами (художниками А. А. Радаковым и Ремизовым). Эти путешествия послужили Аверченко богатым материалом для творчества: в 1912 году вышла его популярная книга «Экспедиция сатириконцев в Западную Европу».

А. Т. Аверченко писал также многочисленные театральные рецензии под псевдонимами Ave, Волк, Фома Опискин, Медуза-Горгона, Фальстаф и др.

После Октябрьской революции всё резко изменилось. В июле 1918 года большевики закрыли «Новый сатирикон» вместе с другими оппозиционными изданиями. Аверченко и весь коллектив журнала заняли отрицательную позицию по отношению к советской власти. Чтобы вернуться к себе в родной Севастополь (в Крым, занятый белыми), Аверченко пришлось пройти через многочисленные передряги, в частности, пробираться через оккупированную немцами Украину.

С июля 1919 года Аверченко работал в газете «Юг» (впоследствии «Юг России»), агитируя за помощь Добровольческой армии.

15 ноября 1920 Севастополь был взят красными. За несколько дней до этого Аверченко на одном из последних пароходов уехал в Константинополь.

В эмиграции

В Константинополе Аверченко почувствовал себя более-менее уютно, так как там в то время находилось огромное количество русских беженцев, таких же как и он.

В 1921 году в Париже опубликовал сборник памфлетов «Дюжина ножей в спину революции», где герои — дворяне, купцы, чиновники, военные, рабочие — с ностальгией вспоминают о прошлой жизни. Книга вызвала отповедь в советской печати, в частности, Н. Мещеряков назвал её «юмором висельника»[5] В этом же году вышла статья Ленина «Талантливая книжка», в которой Аверченко назван «озлобленным до умопомрачения белогвардейцем», однако при этом В. И. Ленин нашел книгу «высокоталантливой». В ответ Аверченко пишет рассказ «Приятельское письмо Ленину», в котором подытоживает свой эмигрантский путь «из петербургских „варяг“ в константинопольские „греки“, начиная с запрета большевиками „Нового Сатирикона“ и проведения широких арестов»[6]

В том же году Аверченко выпускает сборник «Дюжина портретов в формате будуар».

13 апреля 1922 года Аверченко переезжает в Софию, затем в Белград.

Ни в одном из этих городов Аверченко надолго не остался, а переехал 17 июня 1922 года в Прагу на постоянное место жительства. Снимал номер в отеле «Злата гуса» на Вацлавской площади.

В 1923 году в берлинском издательстве «Север» вышел его сборник эмигрантских рассказов «Записки Простодушного».

Жизнь вдали от Родины, от родного языка была очень тяжела для Аверченко; этому были посвящены многие его произведения, в частности, рассказ «Трагедия русского писателя».

В Чехии Аверченко сразу приобрёл популярность; его творческие вечера пользовались шумным успехом, а многие рассказы были переведены на чешский.

Работая в известной газете «Prager Presse», Аркадий Тимофеевич написал много искромётных и остроумных рассказов, в которых всё же чувствовалась ностальгия и огромная тоска по старой России, навеки канувшей в прошлое.

В 1925 году, после операции по удалению глаза Аркадий Аверченко серьёзно заболел. 28 января его в почти бессознательном состоянии положили в клинику при Пражской городской больнице с диагнозом «ослабление сердечной мышцы, расширение аорты и склероз почек».

Спасти его не смогли, и утром 12 марта 1925 года он умер.

Похоронен Аверченко на Ольшанском кладбище в Праге.

Последней работой писателя стал роман «Шутка Мецената», написанный в Сопоте в 1923 году, а изданный в 1925, уже после его смерти.

Творчество

Аркадий Тимофеевич Аверченко — прозаик, драматург, журналист и критик.

Первый рассказ писателя «Уменье жить» был опубликован в 1902 году в харьковском журнале «Одуванчик». В период революционных событий 1905—1907 гг., обнаруживая в себе публицистический талант, Аверченко публикует в периодике очерки, фельетоны и юморески, а также выпускает быстро запрещённые цензурой несколько номеров собственных сатирических журналов «Штык» и «Меч».

В 1910 году выходит его сборники «Рассказы (юмористические)», «Зайчики на стене» и «Весёлые устрицы», последний имел более 20 переизданий. Эти книги сделали его имя известным среди большого количества российских читателей.

После опубликования Аверченко статьи «Марк Твен» в журнале «Солнце России» за 1910 год (№ 12), такие критики, как В. Полонский и М. Кузмин, заговорили о связи юмора Аверченко с традицией Марка Твена, другие (А. Измайлов) сопоставляли его с ранним Чеховым.

Аверченко затрагивал в своём творчестве разные темы, но главный его «герой» — это быт и жизнь обитателей Петербурга: писателей, судей, городовых, горничных, не блещущих умом, но всегда у него очаровательных дам. Аверченко издевается над глупостью некоторых обывателей города, вызывая у читателя ненависть к «среднему» человеку, к толпе.

В 1912 году в Петербурге получают жизнь книги писателя: «Круги по воде» и «Рассказы для выздоравливающих», после чего за Аверченко закрепляется звание «Короля смеха». Рассказы инсценировались и ставились в петербургских театрах.

На данном этапе в творчестве писателя выработался определённый комплексный тип рассказа. Аверченко утрирует, расписывает анекдотические ситуации, доводя их до полнейшего абсурда. Притом что его анекдоты не имеют и тени правдоподобия, они служат тем самым для большего отстранения действительности, которое было так необходимо интеллигентной публике того времени. Рассказ «Рыцарь индустрии» повествует о некоем Цацкине, который готов зарабатывать на жизнь абсолютно любым способом.

Постепенно в творчество Аверченко возвращаются трагические нотки, связанные с первой мировой войной. С началом войны появляются политические темы, публикуются патриотически ориентированные произведения Аверченко: «План генерала Мольтке», «Четыре стороны Вильгельма», «Случай с шарлатаном Кранкен» и другие. Очерки и фельетоны Аверченко полны горечи и передают то состояние разрухи, в которой находилась Россия накануне революции. В некоторых рассказах этого периода писатель показывает разгул спекуляции и нравственной нечистоплотности.

В военные и предреволюционные годы книги Аверченко активно издаются и переиздаются: «Сорные травы» (1914), «О хороших, в сущности, людях» (1914), «Одесские рассказы» (1915), «О маленьких — для больших» (1916), «Синее с золотом» (1917) и другие. Особое место среди них представляют «детские» рассказы (сб. «О маленьких — для больших», «Шалуны и ротозеи» и другие).

К 1917 году Аверченко перестаёт писать юмористические произведения. Теперь его основные темы — это обличение современной власти и политических деятелей. С 1917 по 1921 годы в творчестве Аверченко мир разделён на две части: мир до революции и мир после революции. Эти два мира у писателя постепенно противопоставляются. Аверченко воспринимает революцию как обман рабочего человека, который должен в определённый момент спохватиться и вернуть всё на свои места в этой стране. И опять же Аверченко доводит ситуацию до абсурда: из жизни людей исчезают книги, в рассказе «Урок в советской школе» дети по книжке изучают, какая была еда. Также писатель изображает главных российских политиков Троцкого и Ленина в образах беспутного мужа и сварливой жены («Короли у себя дома»). Второй мир России у Аверченко — это мир беженцев, мир тех, кто «зацепился» за эмиграцию. Этот мир раздроблен и предстаёт, прежде всего, в образе Константинополя. Здесь можно отметить рассказы «Константинопольский зверинец» и «О гробах, тараканах и пустых внутри бабах», в котором три человека пытаются выжить в Константинополе, они делятся друг с другом своим опытом о том, как каждый из них зарабатывает себе на хлеб.

В 1921 году в Париже выходит книга памфлетов «Дюжина ножей в спину революции», где Аверченко сокрушался о ужасной гибели России. Его героями становятся дворяне, купцы, чиновники, рабочие, военные — все они с неимоверной ностальгией вспоминают о прошлой жизни.

Опыт эмигрантской жизни писателя отразился в его книге «Записки Простодушного» 1921 года. «Записки простодушного» — сборник рассказов о жизни самых разнообразных характеров и типов человека, их радости и страданиях, приключениях и жестокой борьбе. Приблизительно в это же время выходят в свет сборник рассказов «Кипящий котёл» и драма «На море».

В 1922 году издаётся сборник «Дети». Аверченко описывает восприятие послереволюционных событий глазами ребёнка, особенности детской психологии и уникальной фантазии.

В 1925 году выходит последнее произведение писателя — юмористический роман «Шутка мецената».

Сборники рассказов

    «Юмористические рассказы»
    «Весёлые устрицы»
    «Всеобщая история, обработанная „Сатириконом“»
    «Двенадцать портретов (в формате „Будуар“)»
    «Дети»
    «Дюжина ножей в спину революции»
    «Записки Простодушного»
    «Кипящий котёл»
    «Круги по воде»
    «Маленькая лениниана»
    «Нечистая сила»
    «О хороших, в сущности, людях!»
    «Пантеон советов молодым людям»
    «Рассказы для выздоравливающих»
    «Рассказы о детях»
    «Рассказы о старой школе»
    «Смешное в страшном»
    «Сорные травы»
    «Чёрным по белому»
    «Чудеса в решете»
    «Экспедиция в Западную Европу сатириконцев: Южакина, Сандерса, Мифасова и Крысакова»
    «Юмористические рассказы»

Сатирические типы

    Политики: Гос дума, октябристы;
    Женские типы: Женщина недалёкая, но всегда желанная («Мозаика», «Жалкое существо»);
    Люди искусства («Золотой век», «Поэт», «Неизлечимые»);
    Быт города («День человеческий»)


Одесса


I

Однажды я спросил петербуржца:
- Как вам нравится Петербург?
Он сморщил лицо в тысячу складок и обидчиво отвечал:
- Я не знаю, почему вы меня спрашиваете об этом? Кому же и когда может нравится гнилое, беспросветное болото, битком набитое болезнями и полутора миллионами чахлых идиотов? Накрахмаленная серая дрянь!
Потом я спрашивал у харьковца:
- Хороший ваш город?
- Какой город?
- Да Харьков!
- Да разве же это город?
- А что же это?
- Это? Эх... не хочется только сказать, что это такое, - дамы близко сидят.
Я так и не узнал, что хотел харьковец сказать о своем родном городе. Очевидно, он хотел повторить мысль петербуржца, сделав соответствующее изменение в эпитетах и количестве "чахлых идиотов". Спрошенный мною о Москве добродушный москвич объяснил, что ему сейчас неудобно высказывать мнение о своей родине, так как в то время был Великий пост и москвич говел.
- Впрочем, - сказал москвич, - если вам уж так хочется услышать что-нибудь об этой прокл... об этом городе - приходите ко мне на первый день Пасхи... Тогда я отведу свою душеньку!
В Одессе мне до сих пор не приходилось бывать. Несколько дней тому назад я подъезжал к ней на пароходе - славном симпатичном черноморском пароходе, - и, увидев вдали зеленые одесские берега, обратился к своему соседу (мы в то время стояли рядом,
опершись на перила, и поплевывали в воду) за некоторыми справками.
Я рассчитывал услышать от него самое настоящее мнение об Одессе, так как вблизи дам не было и никакой пост не мог связать его уст. И, кроме того, он казался мне очень общительным человеком.
- Скажите, - обратился я к нему, - вы не одессит?
- А что? Может быть, я по ошибке надел, вместо своей, вашу шляпу?
- Нет, нет... что вы!
- Может быть, - тревожно спросил он, - я нечаянно сунул себе в карман ваш портсигар?
- При чем здесь портсигар? Я просто так спрашиваю.
- Просто так? Ну, да. Я одессит.
- Хороший город - Одесса?
- А вы никогда в ней не были?
- Еду первый раз.
- Гм... На вид вам лет тридцать. Что же вы делали эти тридцать лет, что не видели Одессы?
Не желая подробно отвечать на этот вопрос, я уклончиво спросил:
- Много в Одессе жителей?
- Сколько угодно. Два миллиона сто сорок три тысячи семнадцать человек.
- Неужели?! А жизнь дешевая?
- Жизнь? На тридцать рублей в месяц вы проживете, как
Ашкенази! Нет ничего красивее одесских улиц. Одесский театр - лучший театр в России. И актеры все играют хорошие, талантливые. Пьесы все ставятся такие, что вы нигде таких не найдете. Потом Александровский парк... Увидите - ахнете.
- А, говорят, у вас еще до сих пор нет в городе электрического трамвая?
- Зато посмотрите нашу конку! Лошади такие, что пустите ее сейчас на скачки - первый приз возьмет. Кондукторы вежливые, воспитанные. Каждому пассажиру отдельный билет полагается. Очень хорошо!
- А одесские женщины красивы?
Одессит развел руками и, прищурясь, сострадательно поник головой.
- Он еще спрашивает!
- А климат хороший?
- Климат? Климат такой, что вы через неделю станете такой толстый, здоровый, как бочка!
- Что вы! - испугался я. - Да я хочу похудеть.
- Ну, хорошо. Вы будете такой худой, как палка. Сделайте одолжение! А если бы вы знали, какое у нас в Одессе пиво! А рестораны!
- Значит, я ничего не теряю, собравшись в Одессу?
Он, не задумываясь, ответил:
- Вы уже потеряли! Вы даром потеряли тридцать лет вашей жизни.
Одесситы не похожи ни на москвичей, ни на харьковцев. Мне это нравится.

II

Во всех других городах принято, чтобы граждане с утра садились за работу, кончали ее к заходу солнца и потом уже предавались отдыху, прогулкам и веселью. А в Одессе настоящий одессит начинает отдыхать, прогулки и веселье с утра - так, часов с девяти. К этому времени все главные одесские улицы уже полны праздным народом, который бредет по тротуарам ленивыми, заплетающимися шагами, останавливается у всякой витрины, у всякого окна и с каким-то упорным равнодушием заинтересовывается каждой мелочью, каждым пустяковым случаем, на который петербуржец не обратил бы никакого внимания.
Нянька тащит за руку ревущую маленькую девочку. Одессит остановится и станет следить с задумчивым видом за нянькой, за девочкой, за другим одесситом, заинтересовавшимся этим, и побредет дальше только тогда, когда нянька с ребенком скроется в воротах, а второй одессит застынет около фотографической витрины.
Стоит какому-нибудь извозчику остановить лошадь, с целью поправить съехавшую на бок дугу, как экипаж сейчас же окружается десятком равнодушных, медлительных прохожих, начинающих терпеливо следить за движениями извозчика. Спешить им, очевидно, некуда, а извозчик, поправляющий дугу, - зрелище, которое с успехом может занято десять-пятнадцать праздных минут.
Сначала я думал, что одесситы совершают прогулку только ранним утром, рассчитывая заняться делами часов с одиннадцати-двенадцати. Ничуть не бывало. В одиннадцать часов все рассаживаются на террасах многочисленных кафе и погружаются в чтение газет. Свои дела совершенно никого не интересуют. Все поглощены Англией или Турцией, или просто бюджетом России за текущий год. Особенно заинтересованы бюджетом России те одесситы, собственный бюджет которых не позволяет потребовать второй стакан кофе.
Двенадцать часов. Другие города в это время дня погружены в лихорадочную работу. Но только не Одесса. Только не одесситы.
В двенадцать часов, к общей радости, в ресторанах начинает греметь музыка, раздается веселое пение, и одесситы, думая, в простоте душевной, что их трудовой день уже кончен, гурьбой отправляются в ресторан.
Нет лучшего города для лентяя, чем Одесса. Поэтому здесь, вероятно, так много у всех времени и так мало денег.

III

Недавно я встретил на улице того самого одессита, который ехал со мной на пароходе. Он не узнал меня. А я подошел, приподнял шляпу и сказал:
- Здравствуйте. Не узнаете?
- А! - радостно вскричал он... - Сколько лет, сколько зим!..
Порывисто обнял меня, крепко поцеловал и потом с любопытством стал всматриваться.
- Простите, что-то не могу вспомнить...
- Как же! На пароходе вместе...
- А! Вот счастливая встреча!
Мимо проходил еще какой-то господин. Мой одессит раскланялся с ним, схватил меня за руку и представил этому человеку.
- Позвольте вас представить...
Мимо проходил еще какой-то господин.
- А! - крикнул ему одессит, - Здравствуйте. Позвольте вас познакомить.
Мы познакомились. Еще проходили какие-то люди, и я познакомился и с ними. Потом решили идти в кафе. В кафе одессит потащил меня к хозяину и познакомил с ним. Какая-то девица сидела за кассой. Он поздоровался с ней, осведомился о здоровье ее тетки и потом сказал, похлопывая меня по плечу:
- Позвольте вас познакомить с моим приятелем.
Нет более общительного, разбитного человека, чем одессит. Когда люди незнакомы между собой - это ему действует на нервы.
Климат здесь жаркий, и поэтому все созревает с головокружительной быстротой. Для того, чтобы подружиться с петербуржцем, нужно от двух до трех лет. В Одессе мне это удавалось проделывать в такое же количество часов. И при этом сохранялись все самые мельчайшие стадии дружбы; только развитие их шло другим темпом. Вкусы и привычки изучались в течение первых двадцати минут, десять минут шло на оказывание
друг другу взаимных услуг, так скрепляющих дружбу (на севере для этого нужно спасти другу жизнь, выручить его из беды, а одесский темп требует меньшего: достаточно предложить папиросу, или поднять упавшую шляпу, или придвинуть пепельницу), а в начале второго часа отношения уже были таковы, что ощущалась настоятельная необходимость заменить холодное, накрахмаленное "вы" теплым дружеским "ты". Случалось, что к концу второго часа дружба уже отцветала, благодаря внезапно вспыхнувшей ссоре, и таким образом, полный круг замыкался в течение двух часов.
Многие думают, что нет ничего ужаснее ссор на юге, где солнце кипятит кровь и зной туманит голову. Я видел, как ссорились одесситы, и не нахожу в этом особенной опасности. Их было двое и сидели они в ресторане, дружелюбно разговаривая. Один, между прочим, сказал:
- Да, вспомнил: вчера видел твою симпатию... Она ехала с каким-то офицером, который обнимал ее за талию.
Второй одессит побагровел и резко схватил первого за руку.
- Ты врешь! Этого не могло быть!
- Во-первых, я не вру, а во-вторых, прошу за руки меня не хватать!
- Что-о? Замечания?! Во-первых, если ты это говоришь, ты негодяй, а, во-вторых, я сейчас хвачу тебя этой бутылкой по твоей глупой башке.
И он действительно схватил бутылку за горлышко и поднял ее.
- О-о! - бледнея от ярости и вскакивая, просвистел другой.
- За такие слова ты мне дашь тот ответ, который должен дать всякий порядочный человек.
- Сделай одолжение - какое угодно оружие!
- Прекрасно! Завтра мои свидетели будут у тебя. Петя Березовский и Гриша Попандопуло!
- Гриша! А разве он уже приехал?
- Конечно. Еще вчера.
- Ну, как же его поездка в Симферополь? Не знаешь?
- Он говорит - неудачно. Только деньги даром потратил.
- Вот дурак! Говорил же я ему - пропащее дело... А скажи, видел он там Финкельштейна?
Противники сели и завели оживленный разговор о Финкельштейне. Так как один продолжал машинально держать бутылку в воздухе, то другой заметил:
- Что ж ты так держишь бутылку? Наливай.
Оскорбленный вылил пиво в стаканы, чокнулся и, как ни в чем не бывало, стал расспрашивать о делах Финкельштейна.
Тем и кончилась эта страшная ссора, сулившая тяжелые кровавые последствия.

IV

Та быстрота темпа, которая играет роль в южной дружбе, применяется также и к южной любви.
Любовь одессита так же сложна, многообразна, полна страданиями, восторгами и разочарованиями, как и любовь северянина, но разница та, что пока северянин мямлит и топчется около одного своего чувства, одессит успеет перестрадать, перечувствовать около 15 романов.
Я наблюдал одного одессита. Влюбился он в 6 час. 25 мин. вечера в дамочку, к которой подошел на углу Дерибасовской и еще какой-то улицы.
В половине 7-го они уже были знакомы и дружески беседовали.
В 7 часов 15 минут дама заявила, что она замужем и ни за какие коврижки не полюбит никого другого.
В 7 часов 30 минут она была тронута сильным чувством и
постоянством своего собеседника, а в 7 часов 45 минут ее верность стала колебаться и трещать по всем швам.
Около 8 часов она согласилась пойти в кабинет ближайшего ресторана, и то только потому, что до этих пор никто из окружающих ее не понимал и она была одинока, а теперь она не одинока и ее понимают.
Медовый месяц влюбленных продолжался до 9 час 45 минут, после чего отношения вступили в фазу тихой, пресной, спокойной привязанности.
Привязанность сменилась привычкой, за ней последовало
равнодушие (10 1/2 час), а там пошли попреки (10 3/4 час, 10 часов 50 минут) и к 11 часам, после замеченной с одной стороны попытки изменить другой стороне, этот роман был кончен!
К стыду северян нужно признать, что этот роман отнял у
действующих лиц ровно столько времени, сколько требуется северянину на то, чтобы решиться поцеловать своей даме руку.
- Вот какими кажутся мне прекрасные, порывистые, экспансивные одесситы. Единственный их недостаток - это, что они не умеют говорить по-русски, но так как они разговаривают больше руками, этот недостаток не так бросается в глаза.
Одессит скажет вам:
- Вместо того, чтобы с мине смеяться, вы би лучше указали для мине виход...
И если бы даже вы его не поняли - его конечности, пущенные в ход с быстротой ветряной мельницы, объяснят вам все непонятные места этой фразы.
Если одессит скажет слово:
- Мило.
Вы не должны думать, что ему что-нибудь понравилось. Нет.
Сопровождающая это слово жестикуляция руками объяснит вам, что одесситу нужно мыло, чтобы вымыть руки.
Игнорирование одесситом буквы "ы" сбивает с толку только собак.
Именно, когда одессит скажет при собаке слово "пиль", она, обыкновенно, бросается, сломя голову, по указанному направлению.
А бедный одессит просто указывал на лежащий по дороге слой пыли...

Одесситы приняли меня так хорошо, что я, с своей стороны, был бы не прочь сделать им в благодарность небольшой подарок:
Преподнести им в вечное и постоянное пользование букву "ы".

3907

Комментировать: