Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -6 ... -4
вечером -7 ... -6
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

Жгучий Крапива, или Аффтар жжот

Понедельник, 18 ноября 2013, 11:17

Олег Кудрин

Всемирные одесские новости, № 86, 2013

И снова ушел один из наших… Что-то слишком часто стали прощаться. Руки тянутся к клавиатуре, но тут же тормозишь себя. Неохота становиться записным некроложником. И еще… глупая, наверно, мысль, но как будто боишься сглазить: «Так, о ком еще не писал?..» А боль копится в сердце и мыслях, отравляя то и другое. И проситься наружу.

Так что – занавес! (Все-таки речь идет о режиссере).

1990 год. Февраль. Студклуб ОГУ, актовый зал и окрестности. Обновленная (по сути – новая) команда КВН «Джентльмены ОГУ» с лихорадочной решимостью готовится к первой игре сезона – четвертьфиналу с задиристой, злой столичной МАГМой, как говорят, обожаемой московской же съемочной группой КВН.

Для постановки домашнего задания худрук Ян Гельман пригласил и представил команде Валентина Крапиву. Трудно представить, какая это Сенсация (не ошибка – с большой буквы). Отношения у великих стариков, мягко говоря, непростые. Классический вариант: два медведя и вдруг в одной берлоге на Французском бульваре. Кстати, Валерий Хаит, еще один медведь КВН, только-только эту берлогу покинувший, четыре года назад пригласить Крапиву так и не решился. Но Гельман очень опасается поражения («Надрать Одессу все мечтают!») и играет в КВН ва-банк.

И вот домашнее задание. Чтение. Самая точная рифма к нему – изумление. Мы, молодые авторы, сильно удивлены, что же так несмешно вышло. Столько шуток и сцен не вошло…

А ведь мощные старики Шева (Шевченко Игорь Евгеньевич, Царствие ему Небесное) при моргающем махании головой старика Остули (Осташко Сергей Александрович, дай Бог ему здоровья и долгих лет) говорили нам, что их задача – в куче приносимого нами, молодыми, навоза находить жемчужины юмора. И мы этих жемчужин накидали, как нам казалось, горы. Старики, с тем же Гельманом во главе, хохотали, падали. А как свели все вместе, то хоть убейте («с удовольствием!» – оригинально шутят с трех углов из четырех имеющихся в комнате), но не смешно.

«Понятно! – говорит Крапива, – выигрывать опять будем за счет режиссуры». И хохотнув своим коротким фирменным смехом, выходит из комнаты. Закрыв дверь, не так чтобы хлопнув, но и не тихо – именно так, чтобы все поняли насколько ему все понятно. Гельман ругается шепотом и уже раздумывает, не пора ли расставаться с Крапивой прямо сейчас. И тогда же в сотворчестве Гельмана и любимого, как народом, так и командой, капитана Пелишенко появляется чеканная – на века – формула нашего КВН: «У всех будет смешно, а у нас красиво и… (тут – волнообразное движение кисти капитанской правой руки сверху вниз) выстроено!»

Крапива, как мудрый всевидящий Кутузов (уже потерявший, если не все, то Москву – как минимум, однако же, не проигравший!), берет сутки на размышление. И… завхозы команды получают распоряжение купить много метров красной и зеленой шелковой ткани. А также несколько метров бруса (дюйм на дюйм). По слухам, именно эта фигня должна обеспечить нам победу в «домашке».

Наш Кутузов себя не бережет и достает из широких, почти казацких штанин, тяжелый пластмассовый сверток с аккуратно сложенным инструментом. И сбивает из принесенной столярной мануфактуры четыре длиннющих (3-4 метра) вымпела – два зеленых и два красных. А дальше – обыкновенное чудо.

Обыкновенное чудо режиссуры. Вымпелы превращаются то в красные знамена, то в зеленые парки, или вместе – в красные транспаранты в перпендикуляр зеленеющим деревьям. Еще движение, мгновенное перестроение – и это уже изящный салон или будуар с дорогой шелковой обивкой. Получается так волшебно красиво, что за д/з можно не волноваться. Тем более что шутки, полушутки и недошутки везде, где возможно, плотно добиты трюками и гэгами. Да и приветствие (или, как сейчас говорят, «визитка») параллельно очень даже выстраивается, накатывается. Оно и шутками набито плотно, и (сверху вниз – правой ладонью, ну, вы помните) выстроено.

Гельман заметно веселеет, мысленно радуясь своему мудрому решению пригласить Крапиву, потому что с «Валей все же можно работать». Да и вслух Ян Альбертович, объясняя окружающим, что он гений не во всех сферах творчества, самокритично признает: «Да, я, конечно, никогда не придумаю красных и зеленых флагов, как Крапива…»

Вот только третий постановочный конкурс – «музыкалка»… Ее нет и нет. Взамен старики подробно объясняют молодым, что в КВН такого конкурса никогда не было. Одесса и нынче против, мы ж, ё-моё, «всегда пели под Грига и Моцарта», а тут эта вонючая попса вокруг… Рассуждения точны и благородны, как слова самураев по поводу низости пулеметов и револьверов. Как возмущения Чаплина по поводу звукового кино или раннего Тарковского – по поводу цветного. Но играть все же надо – с «музыкалкой». А ее нет. И уже пора садиться на поезд, поскольку до игры осталась неделя.

Посадка. «Богатые, во фраках и бабочках, одесские джентльмены» (трафаретный текст членов жюри Гусмана и Голованова) едут, как положено, в плацкарте. В купе – только Гельман, которого как раз прихватил радикулит (по словам Крапивы, разумеется, дипломатический; он же – медвежий, «от страха»). И едет Альбертыч через пять вагонов. Какая неаккуратность – ведь Крапива-то здесь, рядом с командой. На неокрепшие детские умы 20-30 летних балбесов…

Итак, великий Валентин Владимирович едет в плацкарте, чуть ли не на самой плохой боковой полке. И это понятно. Ему, как истинно большому режиссеру, нужен хороший текст, чтобы в лицах остроумно показывать, как он едет в плацкарте чуть ли не на самой плохой боковой полке... И как он поэтому близок актерам и молодым авторам.

По слухам, болеющий Гельман героически, с Одессы еще, работает над «музыкалкой». И вот, вот – оно! Это, конечно, не полный вариант, черновой, но его уже можно начинать «разводить». Листики с гельманскими иероглифами доставляются в плацкарт его верными паладинами. И вот кто-то читает что-то нечитаемое. А потом тишина, нарушаемая, как пишут романисты, стуком колес.

«Неплохо! – неожиданно говорит Крапива, забирая на просмотр листики. Кое-кто, из неопытных, с облегчением вздыхает. Крапива же на секунду как бы вчитывается в гельманскую скоропись и повторяет. – Очень неплохо – для тяжело заболевшего человека». И лезет в свою дорожную сумку, аккуратно набитую инструментом и всякой полезной всячиной.

Зрители с надеждой смотрят за большим режиссером. Крапива достает большой блокнот, карандаш и садится поудобней, насколько это возможно в плацкарте (каждое из последних семи слов актерски отыграно гениально). «Бугы-га-га! – говорит Крапива. – Музыкалки нет. Потом что то г…но, которое передал Гельман, не музыкалка».

Кто-то из стариков пытается спорить. Крапива легко соглашается, что представленная «музыкалка» гениальна. Но тут же предлагает режиссировать ее тому, кто пытается спорить. Споры прекращаются. Крапива же, захватив стратегическую инициативу, объясняет всем, что достаточно нам несмешной красивой «домашки», а «музыкалка» желательна смешная. Ну, конечно, это в том случае, если мы хотим выиграть. Хотя он лично с теми людьми, которые тут сидят, еще не играл. И не знает, может быть, они не очень хотят выиграть… Нетрудно догадаться, что отвечают люди, которые «тут сидят».

«Тогда давайте писать «музыкалку», – уже спокойно и деловито говорит Крапива. И все понимают, что действительно нужно писать музыкалку. Но как? Как, если до того не написали за полтора месяца?.. «Панима-а-аешь, старик! – Крапива обращается к кому-то из самых молодых и незаслуженных. – А вот это и есть КВН, – и когда все проникаются серьезностью момента, несколько легкомысленно добавляет. – Бугы-га-га».

Сцена выстроена. Зритель захвачен. Кто прима, объяснять не нужно, но прима должна объяснить, как писать «музыкалку». «Очень просто! Как мы с Юркой Воловичем делали. Или с Макаровым… Нужно разогнаться. Это один из методов. Для начала надо говорить любые слова, но в настроении, в образе. Вот я в настроении, в образе. Конферансье: «ВЫСТУПА-А-АЕТ!»

Мы разгоняемся, говорим какую-то чушь. Крапива жжется, но не слишком, чтобы не спугнуть выступающих. И повторяет снова, снова: «Выступает!.. Выступает!.. Выступает!.. Ну, давайте, давайте – сейчас пойдет настроение. Выступает!..» И мы снова, долбим, долбим это «Выступает!..»

Вдруг у кого-то прорывается абсолютно несмешное, но очень нужное «…великий, могучий…». Другой подхватывает «…на редкость живучий…». Крапива лихорадочно записывает. Шуток еще нет и пока не нужно, но уже ясно, кто будет петь – хор советского народа (ведь понимание происходящего, упорядочивание смехового хаоса, «выстроенность» – это и в самом деле не капитанская придурь, а самое для нас важное).

«Так, хорошо, начало есть, – говорит Крапива. – Итак: «Выступает великий, могучий, на редкость живучий…» Но как он это произносит – ГИТИС есть ГИТИС. Обаяние, лучистая энергия в зал (то есть, вглубь вагона). И нам уж вправду кажется, что написаны не шесть слов, а где-то четверть «музыкалки».

И дальше пойдут шутки – конферанс, переделки песен, смешные строчки… Крапива только успевает записывать и руководить этим творческим потоком, в котором уже нет ни молодых, ни стариков, ни актеров, ни авторов. А все вместе – команда Одессы, надежда Одессы. Банда! В лучшем смысле этого слова. И «музыкалка» будет, как мы хотели. Как он хотел. И выиграет она у ОЧЕНЬ красивой «музыкалки» МАГМы… После чуда режиссуры это было второе чудо, подаренное Крапивой, – чудо программируемого сотворчества.

То есть две больших конкурса в дебютной игры мы выиграли благодаря, в первую очередь, ему.

Будет много радости, творчества, пахоты, споров, ссор, помоев. Ну, все, как у одесских пиитов: «Когда б вы знали, из какого сора…» И это все не по окончании сезона. А по окончании одной игры. После которой работать с «Джентльменами ОГУ» Крапива уже не будет. Однако и выгнать из университетского Студклуба, куда его взяли на ставку в качестве гонорара, не удастся. И он тут задержится на десятилетье-другое, выполняя все положенные по штату обязанности…

Валентин Владимирович был человеком многогранно, всесторонне, ренессансно одаренным – одесский да Винчи… да нет, скорее – наш одесский Ломоносов эпохи миллениума. Он одинаково классно работал руками, головой, лицом, всем телом…

Как он переплетал книг – сложная обложка, и с тканью, и с кожей, и с невесть как нанесенной, но к месту, виньеточкой. И с идеально точным, аккуратным обрезом. Да любая из этих книжек, одна, в средние века стала бы ему пропускам в мастера гильдии книгоделов.

Книги, вообще были, пожалуй, самым сильных из многочисленных его увлечений. И это, кстати, показательно. Внешне деловитый и практичный, Крапива был куда менее прагматичным в сравнении, с тем же Гельманом, внешне финансово легкомысленным. Это проявлялось во многом, но ярче всего в хобби. Ян Альбертович собирал талеры (и в молодости Крапива ему в этом подыгрывал, мастерски исполняя роль «эксперта»), которые с каждой большой переменой в стране становились все дороже и дороже. Валентин Владимирович – книги, к началу 90-х практически обесценившиеся. Потому что это были не какие-нибудь первые издания Гоголя и Чехова или издательство Academia под управлением расстрелянного Льва Каменева. Нет, это были книги для чтения, а не коллекционирования</b><br><br> вклада денег: малотиражные мемуары, уникальные вестерны, заботливо переплетенные запретные романы, выдранные из «толстых» журналов. Бесценные только в условиях сумасшедшего советского книгоиздания.

Помню, как Крапива однажды, во время очередного нашего авторения, зашел в одну из студклубовских комнат, и начал что-то заботливо вымеривать своими рулетками. Через неделю все стены комнаты были густо увешаны профессионально сделанными стендами с выставкой «НЛО – гости ниоткуда». Планировалось, что студенты и преподаватели университета будут платить какие-то деньги за то, чтобы это посмотреть. М-да… Гешефт в духе шолом-алейхемовских героев и с теми же, разумеется, результатами.

А НЛО, кстати, прилетело сюда совсем неслучайно. Крапива был большим специалистом во всем, в том числе и в аномальных явлениях. Как-то вроде со смехом, но и с затаенной гордостью он показывал англоязычные ссылки уфологов на его брошюрку в тему. И в нетрадиционных методах лечения он тоже был дока. Не раз говорил мне, что живет так долго благодаря дыхательной гимнастике.

Крапива был уникальным одесским патриотом. Ведь он на волне популярности одесского КВН, да еще после ГИТИСа, в 70-е годы довольно успешно начал работать в Москве на Гостелерадио. Но вскоре вернулся. В его пересказах невозможность пребывания в столице, было изображена с большой убедительностью: злые москвичи держат крепостных одесситов на черновой работе, выжимают из них все соки и всячески тиранят. На самом деле, по-моему, он просто был из тех людей, что не могут жить нигде кроме Одессы.

Удивительно, насколько гармонично эта любовь к старой имперской Одессе, шутливое восхищение еврейским колоритом города, его бабелевским мифом сочетались в нем с украинскостью. Ведь не секреты, что по разным причинам, но прежде всего из-за тупости «партвлади» УРСР, к «мове» у нас относились с изрядным пренебрежением. И над «керівництвом» Крапива смеялся в общем хоре. Но если кто-то заигрывался и преступалась некая невидимая, но ощутимая черта, он давал мгновенный жесткий отпор, защищая украинскую культуру, литературу, историю. Показывая, что любить все одесское – не значит, не любить все украинское.

Как-то в разговоре со мной и Севой Люмкисом Крапива сказал: «Ребята, какой же вы все чушью занимаетесь. Ну, что такое ваше Джентльмен-ТВ по сравнению с Джентльмен-шоу. Сделали бы что-то толковое… Ну, я не знаю… Написали бы «Джентльменскую историю Одессы»…» И резко вышел из комнаты. «Хорошая идея» – «Да. Хорошая». Мы не ждали никакого продолжения. Но через несколько дней Крапива позвал нас в гости и… пригласил писать в соавторстве историю Одессы в юмористическом варианте. Эти несколько дней он размышлял и решил, что в одиночку нужную шуточную плотность не обеспечит. И позвал нас. Мы были горды и согласились.

Работали год, собирались, нашучивали, сводили, пропускали через три пары рук, спорили, кричали, чуть не дрались. И, наверно, были счастливы. Как-то вечером, когда совсем устали, даже Сева согласился выпить вина. И Крапива сказал: «Странно. С какими людьми работал, сколько всего делал… А сейчас эта книжица кажется самым-самым главным делом жизни. Странно, но вот так!» В итоге наш «Одесский Сатирикон, или Всеобщая история Одессы от турок до урок» был забавен, но не идеален, более кавээновский, нежели литературный. Это естественно, литература втроем не пишется – нужна качественная единая редактура, что тут было невозможно. Но те слова навсегда запомнились: как же он, часто едкий и желчный, чисто и искренне любил наш город.

Однако весьма тесно судьба связала его с еще одним южным городом. Баку – в КВН злой гений Одессы, раскатавший ее, великую и долго непобедимую с общим счетом 3:0 (1970, 1995, 2000). Не вина Крапивы, что в последних двух случаях Одесса принимала бой на невыгодных условиях и не в оптимальном составе. Его «вина» в том, что за несколько лет до того он вырастил еще одну (какую по счету?) большую команду – «Парни из Баку». Этого в Одессе не поняли и не оценили.

К бакинцам относились немного высокомерно: не уверенные в себе, зацикленные на местных шутках, авторы, «тяжеловатые» актеры. И кто с ними, ха-ха, работает – «устаревший Крапива» с его «тотальной режиссурой». А этот Крапива научил актеров легкости и вселил уверенность во всех, не только в авторов. Я не раз убеждался в том, насколько уважали и даже любили его бакинцы. Это при том, что одна из глав крапивинской книги «Парни из Баку» начинается так: «Самое умное, что может сделать режиссер, переступив порог нового театра это сразу поссориться, причем желательно со всей труппой». Да уж, в общении с бакинцами Крапива тоже не был добрым дедушкой. И иногда перегибал палку.

Каждый любит свою музыку, свою мелодику. Вот и бакинцы старались везде вставить национальную музыку, чтобы порадовать своих на Родине. Но КВН выигрывался не у бакинского зрителя, а у московского жюри, поэтому музыка требовалась более общеизвестная. И все равно каждый раз бакинцы пытались партизански вставить свои мелодии. Не мудрено, что однажды Крапива взорвался: «Да оставьте вы уже своего занюханного Кара Караева!». (Кто не знает, Абульфаз оглы Кара Караев (1912-1982) – великий азербайджанский композитор) Артисты увяли, режиссер не понял в чем дело. Пока в перерыве между репетициями к нему не подошли бакинские старики: «Валентин Владимирович, мы вас очень уважаем, но, пожалуйста, никогда больше не говорите так о Кара Караеве» – «Почему?» – спросил Крапива с вызовом. «Это дедушка Эмина».

«Ой, как стыдно… Пришлось всерьез извиняться…»

Зато в другой раз извиняться пришлось бакинцам. Когда они слишком часто начали говорить в его присутствии на азербайджанском, Крапива продолжил репетицию на матером украинском. Этот обычный для СССР прием межнационального осаживания и тут мгновенно сработал…

Но почему же Крапива мог так долго, надежно и продуктивно работать с бакинцами. И не мог с нами. Причины две: простота, ясность товарно-денежных отношений и ученический пыл в глазах. Ни того, ни другого в команде Джентльменов не было. А в таких условиях непростой характер самого Крапивы выходил на первый план…

Он не раз признавался в том, как любит комедию «дель арте». Как хочет поставить что-то в этом духе. Но все не получалось. Все соглашались, что выход под музыку из вахтанговской «Принцессы Турандот», конечно, очень эффектен, но вот что делать дальше?..

А у меня сложилось впечатление, что Крапива играл комедию «дель арте» в жизни. Склоки, интриги, хитрейшие авантюры в коллективах, которыми он руководил или к которым просто имел касательство, строились по лучшим классическим образцам.

Это было чистое искусство. Скандала. То есть чисто искусство скандала ради искусства скандала. И, в конечном счете, все это не имело ни малейшего практического (финансового) смысла. Потому что высшей точкой любой интриги было то, что Крапива мог любого неплохо, а то и хорошо относящегося к нему высокого начальника, любой, заботливо выращиваемый им коллектив послать на три буквы. И с гордым спокойствием выйти из комнаты, как бы играя актерский этюд «А что, что-то случилось?..»

Как-то Володя Супрун и я, имея срочную «халтуру», зашли на пару минут в студклуб. Оказалось, у Валентина Владимировича юбилей. Он наготовил несколько столов вкуснейших закусок, он притащил много бутылок с божественными авторскими наливками. И… никого не было. Столько друзей, коллег, учеников – и никого. Видно, как-то так уж получилось, что за последний год наговорил слишком многим. А уж зная, как он умеет сказать (увы, и за спиной)… Трудно тут не обидеться. И непросто в своем великодушии дойти до того, чтобы понять: Крапива это делает, в общем-то бесцельно да и беззлобно, просто потому что так требуют законы его внутреннего жизненного плутовского романа.

Крапива бодрился, подхахатывал. Но никакой ГИТИС не поможет скрыть такую боль в глазах. И мы остались, наплевав на срочность. «Делали стол», то есть вели его. Шутили в адрес юбиляра, как бы зло и саркастично, но на самом деле, поставив на конвейер комплименты. Не позволяли уйти, забредшим случайно. Звонили кому-то, как бы, по делу. Но между этим делом напоминали, что у Крапивы юбилей. И мы спасли тот праздник, к ночи раскочегарив студклуб так, что уже не было стыдно.

Признаться, я очень любил Крапиву. Но не настолько, чтобы в последние годы общаться с ним чаще одного раз в год. Для этого его нужно было любить безумно, как замечательная жена Тася. Или как любимая дочка Кузя (я ее знаю только под этим именем и не хочу знать другого).

Насмотревшись в богемной жизни много разного, Крапива к женщинам был строг. Измену коллективу (ушла с парнем из чужих) судил строго, как измену Родине и изгонял из коллектива немедленно. Но так же строг был и к себе. Редко у кого я видел такое верное, такое трепетное отношение к жене. И к дочке. Он держался за них, как за единственную надежную опору в неверном и склочном мире.

Ну, разве что позволял себе потиранить жену мелкой чепухой, вроде своей знаменитой алогичности. Вот мы работаем над «Одесским Сатириконом». Доцент Тася в дыму и пару – что-то готовит на кухне. «Так! Тася… мать, иди-ка сюда» – «Да, Валя…» – «Иди, сядь, послушай, мы на тебе проверить хотим». И каждая Тасина реакция становится неопровержимым аргументом в споре.

В другой раз Тася, проходя мимо и услышав наши разговоры, неосторожно заходит в комнату: «Знаете, ребята, мне кажется, что вот тут…». Но в этот день настроение другое. И наказание следует незамедлительно: «Так, мать, иди отсюда. Не мешай. Не видишь, люди работают…» Не каждая Тася это выдержит. Эта выдерживала. И с юмором, ни для кого не оскорбительным.

Как-то я зашел к Крапиве и упомянул о своих книгах. Реакция: «Старик, я понимаю – книги нынче дорого стоят. Но даже если я смогу их оплатить, так это же еще привезти надо…». Через год я пришел уже с книгами. Но настроение в тот год было другое. И наказание последовало незамедлительно: «Я только умоляю: не вздумай это все мне дарить. Не видишь – и так складывать негде…»

Крапива не мог сидеть без дела. Как минимум, он все время писал: книги, статьи, очерки. Причем в его книгах есть удивительная особенность. Как истинный одесский Ломоносов он четко разделял «штили». Для жизни – оставлял низкий, а для книг – высокий. Уж как он в повседневности ругал Гельмана (не всегда безосновательно). И какую осанну пел ему в мемуарах (находя для того куда больше оснований). Да, жаль, не было Валентина Владимировича в Москве в конце 80-х, когда там манифестировал Орден куртуазных маньеристов.

На обратной стороне наших «сатириконовских» набросков часто оказывался машинописный текст. Жанровая проза. То что-то авантюрное, то салонно-эротическое, то детективное. Но всегда – нечто прочное, написанное хорошим легким слогом. Я, в конце концов, не выдержал: «Что это?» – «Это? – Крапива всмотрелся в листы. – Так… Мои романы» – «А много их у вас?» – «Ну, есть» – «А в каких жанрах?» – «В разных» – «Дайте почитать» – «Панима-а-аешь, старик, я дам почитать, если ты станешь моим литагентом. На 50 процентов. А?..» Я представил: если Крапива так со мной говорит, то как он будет разговаривать с любым потенциальным издателем. И неужели он с его талантом не найдет повода для ссоры, желательно в последнюю минуту, когда уже все будет решено…

В другой раз, много позже, я рассказал, как полюбил в последнее время черно-белый Голливуд. «Идем!», – и он повел меня в другую комнату. Где в шкафчике была аккуратно сложены в несколько рядов коробочки с дисками – шедевры старого кино. Отобранные и записанные, конечно же, им собственноручно…

Как-то я рассказал, что мне нравится самому верстать материалы для своего журнала, подбирать и форматировать фотографии. «А шрифты?», – спросил Крапива. «Что шрифты?» – «Шрифты у вас есть?» – «Конечно» – «Ну, смотри… Может, купите?» И он начал показывать мне десятки разработанных им шрифтов (некоторые, на мой взгляд, не лучшие, слишком уж навороченные, «режиссерские», выложены на его сайте). Многие мне очень понравились. Я взял образцы. И даже кому-то показывал в Москве. Только – вот ведь беда – я же тоже не умею торговать шрифтами.

Его называли «старомодным», а он, посопротивлявшись годик, потом осваивал любую, самую сложную новинку. Сначала он отрицал компьютер, как факт. И когда я неосторожно сказал, что начал набирать диссертацию на тетином компьютере (технологично приклеив двумя кусочками пластыря ниточку с правой стороны монитора, чтобы не выйти за пределы поля и вовремя нажать Enter), то был жестоко отхлестан Крапивой за продвинутость, за то, что бегу впереди моды. Однако прошло несколько лет – я оставался все таким же лохом. А Крапива живо освоил едва ли не все дизайнерские программы до уровня «аффтар жжот». После чего начал самозабвенно верстать листовки, афиши, книги и оформлять сайты.

Да вообще, кажется, не было такого дела, такой работы, которой он не умел делать. Или не захотел сделать. Или хотя бы не попытался. Только – вот ведь беда – XXI век не время универсалов и энциклопедистов. Нужно уметь «торговать шрифтами». Побеждает тот, кто строит жизнь по законам строгого «бизнес-плана», а не дурацкого «плутовского романа». Но я, наверно, и сам дурак, потому что любое алогичное джазовое Крапивино поражение мне милее просчитанного попсового успеха.

Впрочем, что я о поражениях? Ведь сколько у него было и побед: стэмовских, кавээновских. А сколько книг.

Да и шрифты его, может быть, когда-нибудь все же оценят.

А еще про запас есть жанровые романы…
5361

Комментировать: