Наша камера
на «Ланжероне»
Лобода Лобода
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -2 ... +1
утром -2 ... +2
Курсы валют USD: 25.638
EUR: 27.246
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

Жеже

Воскресенье, 3 мая 2015, 17:33

Аркадий Ромм

Окна, 31.03.2015

Журналисту и поэту Николаю Щербаню – 80 лет

Людей, которых уважаю, называю про себя особо. Как в индейских племенах. Там были и Меткая Стрела, и Острый Ум. Наверное, оба имени ему бы подошли. Но все же точнее – Жажда Жизни. Короче, Жэжэ.

На французский манер звучит. Как домашнее название.

И с Францией, и с языком ее, который он совершенствовал и в Сорбонне, Николай Щербань связан накрепко. С того самого времени, когда в далеком пятьдесят третьем предстал перед приемной комиссией одесского иняза.

Ректор Тараненко, глядя на сплошные экзаменационные пятерки, (единственный результат из двухсот без малого абитуриентов) спросил:

– Вы чей тут племянник?

– У меня только мама. В Ананьеве.

– Указали в биографии, что отца расстреляли фашисты, а документы не представили?

– Там не давали справок.

Он вышел на улицу обескураженный, не до конца понимая, почему не приняли. Что делать дальше? И вообще – что происходит?

А происходило нечто из ряда вон – за дверьми приемной комиссии. Возмущенный проректор Найдорф «наехал» на шефа: «Сталин сказал: дети за отцов не отвечают». Самого вождя вот уже не было, но слова его жили. И ректор пошел на попятную. Вероятно, из-за возможных неприятностей: у проректора за плечами была нелегальная работа во время войны в Германии. Стало быть, и связи, «где надо».

Словом, часа через два абитуриента вернули в зал, где заседала комиссия, и красный, как рак, ректор объявил Жеже о зачислении.

Ему, ректору, пришлось поволноваться и на следующий день: в связи с абитуриентом Ефимом Заславчиком. Тот, отслужив шесть лет в армии и сдав экзамены со значительным превышением проходного балла, зачислен не был. Причину не назвали. Правда, о ней можно было догадаться: знания на экзаменах проверили, а фамилию – нет.

– Фима тоже был приезжим, ночевал на вокзале, – вспоминал Николай Трофимович, когда мы с ним встретились. – Он тоже не знал, что делать. Тогда я, что называется, за руку привел его на Главпочтамт. К счастью, хватило у меня денег на письмо-телеграмму. В Москву, тогдашнему министру просвещения. И на следующий день на имя ректора телеграммой же пришел приказ: зачислить в институт иностранных языков абитуриента Заславчика с выплатой стипендии.

Сам Николай Щербань получал стипендию повышенную. И его, отличника, направили переводчиком в «Интурист». Стране была нужна валюта. Ее могли привезти иностранцы. Но их нужно было обслуживать.

Так основным делом Николая и стал «Интурист». А учился по свободному графику.

– Я тогда хорошо зарабатывал, посылал деньги матери, помогал и своим однокурсницам. Они давали мне конспекты лекций, которые я в связи с командировками пропускал, благодарили за помощь. Вот только никакой другой благодарности так никто мне и не предложил, – с лукавым прищуром говорил он.

Спецслужба, опекавшая «Интурист», заметила способного переводчика. И когда Николай окончив ВУЗ, пришел за своим дипломом, ему сказали, что документ в известном здании на Бебеля, в таком-то кабинете. А там объявили, что его забирают на учебу по линии КГБ.

Линия была неприемлема. В тридцать седьмом по доносу арестовали его отца. За то, что он, главный районный агроном, дал команду протравить зерно. И когда через несколько месяцев в районе собрали небывалый за всю его историю урожай, то директор одного из совхозов отправился в Москву, к руководителям НКВД, и там смог доказать, что арестованный в Запорожской области Трофим Щербань – народу не враг.

Второй раз отца арестовали фашисты. После того, как не смог пробиться с районной сельхозтехникой на восток, вынужденно вернулся и отказался сотрудничать с новой властью. Арестовали по доносу того самого человека, кто написал на него в НКВД в тридцать седьмом.

И Николай понимал, что иметь дело с сомнительными информаторами не сможет. Но куда от всесильного ведомства деться?

Судьба улыбнулась военкоматской повесткой: ее вручили накануне того самого дня, когда в серое здание на улице Бебеля он должен был придти «добровольно».

По военной линии его тоже направили на учебу. В военно-дипломатическую академию, в Москву.

Кроме этого заманчивого житейского поворота, в столице ждал еще один. Свадьба. Невесту присмотрел давно. Когда увидел в Москве у маминых знакомых симпатичную 12-летнюю девочку. Вскоре после того, как с отличием окончил школу в Ананьеве, райцентре Одесской области. Тогда родителям девочки сказал: «Вы Люду свою, когда подрастет, никому не отдавайте. На ней женюсь я». И таки да, женился.

А тогда, после школы, он приехал в Москву поступать. Куда? В один из самых престижных – институт кинематографии. На режиссерское отделение. Из без малого четырехсот студентов отобрали семерых. Николая в их числе не было. Но творческую его натуру все же оценили, предложили зачислить на отделение актерское.

– Мне бы сообразить, что актер может стать режиссером, сколько тому примеров. Однако решил: если я не режиссер, то и не надо мне ваше кино.

Актерские способности, правда, пригодились. На военной службе. В Главном разведывательном управлении – ГРУ (военные дипломаты, понятно, разведчики). Однако Николай Трофимович на мои вопросы отвечал крайне скупо, каждый раз повторяя: это не для печати. Так и осталось тайной, как он разведданные добывал, какие уловки противника раскрыл. Однако я понял, что предмет гордости разведчика, категорию «информация особой важности», его сведения получали нередко.

Эти сведения и стали причиной конфликта подполковника Щербаня с его начальником. Тот потребовал изменить три обнаруженных единицы на десять. Николай врать отказался. И с этой службой вынужден был попрощаться.

Такое в ГРУ случалось. Разве секрет, что наряду с порядочными, профессиональными разведчиками в Системе встречались и карьеристы, и откровенные подлецы, попадавшие на престижные должности благодаря «волосатым лапам»? Это известно и по книгам Виктора Суворова. Грушника, ставшего популярным писателем после того, как «ушел на Запад». В Советском еще Союзе за измену Родине его заочно приговорили к расстрелу.

– Как к книгам Суворова относишься? – спросил у Жеже.

– Мы с ним на одном факультете учились, одними ковровыми дорожками ходили. И многое, о чем он написал, узнаю. Талантливый человек.

Так разговор перешел к темам творческим. Собеседник показал альманах «Литературная Одесса» за 1953 год. Там, вместе с произведениями маститых авторов опубликованы на украинском первые его стихи. Это было начало. Потом, уже через много лет после увольнения из армии, один за другим стали выходить поэтические его сборники. В них – те же юношеские чувства, то же тонкое прочтение любви, то же вдумчивое осмысление бытия. И когда только успевал! Ведь газеты, в которых работал, а затем и университет, где журналистские дисциплины вел, много времени забирали.

Если поэтическое его строки освящены чувством, то газетные публикации отточены мыслью. Мысли и чувства, замешанные на жажде жизни. Смесь, как говориться, гремучая.

… Просматривая газеты кучмовского еще времени, наткнулся на критический разворот республиканской «Освиты» спецкора Николая Щербаня. Статья была о тогдашнем министре просвещения.

Прочитав, поднял на него глаза:

– Хлестко. После такого – без работы или журналист, или министр.

– Я остался на месте. Его уволили.

* * *

Из последних стихов
Николай Щербань

Наваждение белой сирени,
Тайны ночи, бессонниц секрет.
У постели твоей на коленях
Еле слышно вздыхает рассвет.

И вздыхаю я с ним, незаметный –
Невидимкой пробрался к тебе.
Ты молчишь. Только музыкой где-то
Кто-то славит любовь на трубе.

Не сердись – докучаю признаньем,
Нежных чувств не скрываю своих.
Я тебя не дождусь на свиданье –
Это праздник любви молодых.
7561

Комментировать: