Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -7 ... -6
утром -5 ... +1
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

Записки на одесских салфетках

Суббота, 9 ноября 2013, 21:07

Леонид Луцкий

Всемирные одесские новости, 11.2012

Один недобрый тип ехидно заметил: «Если ты уехал из Одессы в 17 лет, то стал человеком, а если остался, то — одесситом». Кстати, он вернулся...

Поначалу я решил перебрать свои салфетки по тематике, но их уносило ветром кондиционера, будто парусники в шторм, поэтому я прижал их пепельницей и выдергиваю бессистемно, возвращаясь к темам и забывая оные. Словом, «тревожно мысль моя то путалась, то рвалась...».

Одесситы по-прежнему провинциально торжественны, и на задрипанной двери бывшей квартиры моей жены в Отраде я прочел: «Уважаемые жильцы и гости (!) нашей парадной!» Дальше шел текст о новой пружине, которую они поменяли, и настоятельная просьба придерживать дверь.

Одесситы полны оптимизма. Там же красовалась неказистая вывеска: «Похоронное бюро «Карлтон». Без обеда и выходных». Пожалуй, это одно из немногих мест, где сохранились ударники труда. Еще одно похоронное бюро, «Восход», порадовало объявлением: «У нас есть кошерные гробы».

Одесситы убеждены, что у них монопольные авторские права на все литературное наследие своих земляков, поэтому вывеска «Матрасы «Венето». Здоровый сон» была подкреплена цитатой из Ильфа и Петрова: «Человек, лишенный матраса, жалок!».

Радовала точность находок. Комиссионный магазин назывался «Шкаф», у некоторых вывесок я реально тормозил. Скажем, «Ноутбуки в цитрусе». Без всяких кавычек, с прописной буквы, а «Цитрус», оказалось, это магазин компьютеров. Какое-то время обескураживала назойливая надпись «Пельмени в компоте». «Компот» оказался чудесным недорогим домашним рестораном на Дерибасовской, где к пельменям с утятиной, грибами, бараниной и кальмарами (?) подают банки с вишневым и клубничным компотом и половник. И это в единственном городе СССР, где так отчаянно воровали продавцы газированной воды, что приходилось заказывать «полтора сиропа».

Одесситы по-детски категоричны. «Есть всё!» — гласило многометровое полотнище, а ниже имелась довольно кривоватая приписка: «бытовая техника».

...Мы гуляли по Французскому бульвару, бывшему Пролетарскому. Жена показывает на какой-то дом: — Здесь жила всякая обкомовская сволочь. Его так и называли: «Пролетарский дом на Французском бульваре».

А переулок, где чудом сохранилась ее бывшая дача, зажатая со всех сторон особняками новодела, всегда назывался Шампанским, потому что рядом — знаменитый и действующий завод Редерера. Я вот жил на улице ХХI партсъезд угол 40 лет Советской Украины. Какая гадость! Традиционный одесский юмор жив, и перлы по-прежнему рассыпаны в разговорной речи. Рядом с главным корпусом тубдиспансера разместился помпезный и престижный ресторан, и его тут же нарекли в народе «Палочка Коха».

Канцелярит официоза тоже неистребим.

На спуске пляжа «Отрада» мы прочли: «Купание собак и нахождение их на пляже строго запрещены!». «Нахождение», даже не пребывание. И тут же висела равновеликая реклама «Собаки Баскервiлiв. Сенсацiя в Одесi!» Выходит, своим нельзя, а гастролерам можно?

Коты — такая же принадлежность старой Одессы, как и набившие оскомину бренды. Недаром к ногам памятника Тете Соне в рыбном ряду на «Привозе» ластится кошка.

Наш общий приятель, преуспевающий врач Боря, будучи слегка подшофе, пробует поздно ночью набрать код замка в парадном. После седьмой неудачной попытки он услышал голос из темноты:

— Вы здесь живете?

— Да.

— Вы знаете кота Мурзика?

— Нет,— ответил Боря, и в этот момент замок чудом открылся. Проскользнув в парадное, чтобы ненароком не зашибло дверью, он успел услышать вслед категоричное:

— Нет, вы здесь не живете!

Одесские парадные — отдельная печальная песня. Их не коснулись политические перемены, а ветры истории оставили в них лишь зияющие проломы. В Израиле, как, наверное, и везде, обитатели одного дома, подъезда — люди примерно одного же класса. Мне и в голову не придет селиться в доме, где за подъезд и озеленение собирают по 600-800 шекелей, но я знаю вороньи слободки на периферии, где не могут собрать и 15. У нас живут по принципу: по Сеньке и парадное. В Одессе ни одну из наших посиделок не миновала тема ремонта подъезда.

На фоне квартир наших друзей Эрмитаж выглядит чистенько, но бедненько, зато в каждом парадном — разруха по профессору Преображенскому. Рушатся многометровые пласты штукатурки, валятся крыши, а на старинном особняке напротив Дома ученых я увидел табличку: «Осторожно, возможно падение фрагментов лепнины». То есть эта сторона улицы опасна, как во время обстрелов блокадного Ленинграда.

Как правило, в подъезде из шести — восьми квартир есть две, хозяева которых согласны оплатить большую часть ремонта, но нет никакой возможности заставить остальных внести скромную лепту. Эти Швондеры смотрят им в руки, рассматривают ваши вложения в их дизайн как естественную форму экспроприации экспроприаторов, и социальная ненависть в них сильнее потребности в уюте. Единственное, чему их научили за последние двадцать лет, это не мочиться на собственной лестничной клетке, а для «гостей нашего парадного» придумали кодовые замки. Мы ходили по городу со столовым ножом, которым я ловко, одним тычком отодвигал язычок замка по ночам, но, хоть убей, не мог этого проделать днем, на трезвую голову. А в подъезде у нас жили вполне приличные люди: очаровательная сестра Анна, полька из католической миссии, пара состоятельных соседей и религиозная еврейская семья с маленькими вежливыми мальчишками в пейсах. Мы друг другу всю неделю кричали: «Не закрывайте, пожалуйста, дверь!» Однажды глава ортодоксального семейства поблагодарил меня за эту чертову дверь, я, понятно, на автомате сказал, что не за что, и тут до нас дошло, что говорили мы на иврите.

Хотя одно парадное все-таки достойно пиетета. Это кафе «Парадная» на Соборной площади. Там собирают рецепты и ежегодно издают свою поваренную книгу. Удостоился грамоты за свой рецепт «фальшивого омара» на базе днестровского рака. Там же, на площади, купил магнитную наклейку на холодильник «Еды нет» — мне же по возвращении опять на диету садиться.

Может, глаз замылен, но не видел я в Одессе, как в Москве, толпы нищих и беспризорных детей. Хотя, конечно, в одном отдельно взятом парадном...

Невозможно построить капитализм в одной отдельно взятой квартире, поэтому дети большей части наших друзей, независимо от национальности, уже далече. Остался единственный ребенок, Женечка, которая, на радость папе и маме, пока еще не защитила диссертацию. Еще одну девочку мы на днях ведем под хупу в Израиле. Их папы уже мрачнеют в предчувствии разлуки.

Мой приятель, щирый украинец, чья дочь давно окончила Беркли, рассказал, как в ресторане за соседним столом дети новых украинских играли в слова. Все дети играют в слова, но эти называли модные бутики, рестораны, иномарки и фирмы: — «Зара» (бутик, — прим. авт.).

— «Александровский» (ресторан).

— «Имамото» (сушибар).

— «Орхидея» (бутик).

— «Ягуар» (навороченный автомобиль).

Коснулся ли моих знакомых кризис? По большинству ударил очень больно, но к ним неожиданно вернулись интеллигентные черты, и они вспомнили, что были когда-то кандидатами наук и людьми иных приличных занятий.

Мои одесситы стали удивительно аполитичными, померанцы их уж давно отцвели, и на все мои расспросы о кандидатах предстоящих выборов отвечали брезгливо и неохотно. Такая украинская версия русской классики: «Воруют». Только звучит грубее.

Побывал на митинге на Екатерининской площади. Абсолютные люмпены, сохраненные плоды пьяного зачатия, дружно сдавали футболки и транспаранты, и по воздуху уже разносился запах обещанного пива. Крепкие жилистые старухи предвкушали свою прогулку по «Привозу». Их кандидат «обещал услышать каждого», его слова да богу в уши.

Но свобода слова — главное достижение Оранжевой революции — жива: на этом бы фундаменте да экономику построить. Чиновников видел: не чета нашим, морды лоснятся уверенностью в завтрашнем дне. Но и у народа взгляд не потухший, научились выживать без всякой надежды на государство.

Из разговора с бизнесменами понял, что главный термин современных финансовых операций — это кому-то сколько-то «взнести».

То есть поголовный уход от налогов — только кажущийся, на самом деле они платят налоги в виде взяток различным госчиновникам. Здания судов, особенно хозяйственного, как и санитарной службы, отремонтированы с любовью. А памятник Взятке (Апельсину) с Ланжероновской убрали подальше, на бульвар Жванецкого: он местным чиновникам мозолил глаза. Аналогичная судьба постигла и монумент грядущего хама — памятник Потемкинцам. Он теперь стоит на Таможенной площади, и братишка показывает рукой на стайку путан, там у них стойбище. Зато на прежнем месте, несмотря на протесты заезжих казаков, гордо высится Екатерина с фаворитами, каждый из которых имел прямое отношение к этому городу. Но одесситы бы не были одесситами, если бы не разобрались с этой щепетильной для нынешней Украины темой без казаков. В саду скульптур Литературного музея стоит изумительная пародия на эту величественную скульптуру. Императрица держит в руках «русско-украинский разговорник», у фаворитов — свои любимые книги: автор генерального плана города Деволан читает «Путеводитель по Одессе», Дерибас знакомится со Жванецким, в руках Потемкина — «Конармия» Бабеля, а у Платона Зубова — «12 стульев».

Украинская речь в городе уже как-то слышна и, что особенно приятно, не восточный суржик, а красивая литературная мова. У Потемкинской лестницы дежурит опереточный гетман в мехах, тяжелом жупане и с шашкой, зазывает туристов сфотографироваться. Мы его встретили в кафе на Дерибасовской. Стоял удивительно жаркий для октября день — 26 градусов. Официант участливо спросил, не легко ли он оделся. Заботливый.

Умиляет доброжелательность одесского сервиса. Тебя любят даже за небольшие деньги продавцы, официанты, рыночные торговцы, таксисты и киоскеры. Тебя любят — и, что характерно, бескорыстно — прохожие. Вы можете представить такого гипотетического москвича? Куда девалось знаменитое совковое хамство?

А рестораны чудо как хороши. Они все абсолютно индивидуальны, со своим дизайном, и все, что есть в меню, съедобно. Это классная смесь еврейской домашней кухни (цимес, форшмак, фаршированная рыба, карп, оладьи из тюльки-сардельки), черноморско-средиземноморской (греческий салат, камбала, кальмары, мидии, скумбрия-качалочка, кефаль, рапаны — они вернулись), украинской (вареники, вертенники, борщи, грибные юшки, деруны — уж простите меня, белорусы, это давний спор; соленья, кровяная и домашняя колбаска с «Привоза», знаменитый челогач — отбивная на косточке, судак, узвар из сухофруктов, квасы с изюмом, наливки и настойки) и правда хорошая французская кухня, описание которой я пропускаю за недостатком места и в надежде на вашу кулинарную эрудицию. Цены? А вот представьте, что вы поменяли свой трудовой шекель на 2,2 гривни и получили счет в самом дорогом месте минимум в два раза меньше ожидаемого, не считая щедро заказанного горячительного. До израильского счета можно догнать только при наличии в заказе французских или итальянских вин, но я боролся с глобализацией. Тамошний ресторанный абориген Колька меня просветил: — После отъезда курортников, в межсезонье, ходить можно только в 15 проходных кабаков. Там все свежее.

Колька — сноб, ходить можно повсюду. Рекомендую кафе «Лунный свет» на улице Пастера, где копеечные цены и лучшие в Одессе рапаны и фаршированные кальмары. У меня есть друг Валечка, настоящий капитан дальнего плавания, вот мы с ним и погрузились по ватерлинию. Держит «Лунный свет» его товарищ — кандидат наук — с женой-художницей, и прямо с экспозиции нам сняли тараньку.

Можно в «Печесскаго» и этажом выше — в «Уточкина», где подают крем-суп из белых грибов и такую говядину, что хочется съесть и шеф-повара. Повар проверяется на говядине, а свинину, рыбу и курицу только калека может испортить. Добил меня дизайн «Дачи» на Французском бульваре. Официантки в крепдешине, панамы, душевая кабинка в саду, ванна посреди зала, стилизация открытой проводки и три скворечника едких тонов с объявлением «Здам скворцам почасово. Дрозд». Да, именно через «З» — «Здам». А вкусно как! Считайте эти иллюстрации рекламой заведения.

Зайдите в «Куманец» на Гаванной, чтобы раз и навсегда понять принципиальное различие между южной украинской кухней и северной — русской. Посетите «Гоголь-моголь» на Гоголя — ностальгию по коммуналке — и «Гоголь-моголь» на Даче Ковалевского, с видом на море. Единственное, что их роднит, это стимуляция творчества в туалете. К услугам посетителей — мел и фломастеры. Надписи, должен заметить, весьма целомудренные: «Олежка, мне хорошо с тобой. Твоя жена Валя». «Люблю Наташу. Дима». Ну и так далее, пока я не набрел на что-то оригинальное: «Суслик, сука, личность!» Мы всей компанией зауважали Суслика.

Фраернулись мы только один раз, заказав в подозрительно пустом кабаке раков. Я пригласил мадам-администраторшу и попросил съесть одного. Хитрая, хоть и лимита: я, говорит, их не ем, у меня на них аллергия.

— Я же не ваш аллерголог. Или вам санитарного врача пригласить?

Не извинились, но из счета исключили.

Одеты одесситы, на наш разгильдяйский израильский взгляд, излишне торжественно.

Особенно мне понравилась мужская обувь, вся лаковая, остроносая, в ней нарядно хоронить. Цены задраны так, что в магазинах только продавцы, покупатели эти бутики стороной обходят. Да и так подумать: за какие деньги такую армию продавщиц и швейцаров содержать? Мы даже поехали на приличный вещевой рынок на улице имени 25-й Чапаевской дивизии. Ряды стекляшек образовывали улицы и именовались торжественно: Монмартр, 5-я авеню, Мари Роз, Риволи, Диора, Бродвей.

Но на Бродвее и даже на нашей Кикар Медина дешевле. Цены — в у. е., то бишь условных единицах — долларах. Нужно быть полным у.е., чтобы там покупать. Но я какую-то херню сторговал, как когда-то говорили: оправдал поездку. Так и гуляли в полном одиночестве.

А еще (жалеть или радоваться, что ничего не работает?) дельфины вернулись, симпатичные черноморские дельфинчики. Резвились у нас на глазах перед яхтами и катерами.

Был ли я на «Привозе»? Ну, понятно, был. И «Привоз», в отличие от знаменитого рынка в Риге, не потерял своего великолепия. Одесских баек рассказывать не буду, они традиционны, зато порадовал нас вуйко-западенец с сушеными грибами:

— Из Израиля. Та я ж бачу. Визмить грибочков, як там наши евреи без грибочков мучаются!

Я и взял грибочков, жирной черкасской тараньки с икрой, бИчков (нужно правильно писать это слово), сальца, домашней колбаски, кровяночки, малосольной брынзочки, сулугуни с базиликом. Но воздержался от алкоголя и базарного нерафинированного, знаете, такого с душком, постного масла. Никакой жидкости, потому что опытный. Умело распихал по чемоданам и категорически запретил нашим друзьям дарить коньяки и вина. Не тут-то было, Мишка, великий одесский стоматолог, таки привез бутылочку винца, штопор и разовые стаканчики.

Ловко так выдернул, словно зуб, пробку, разлил, и как нам захорошело на старые дрожжи. Идем мимо таможенников, смеемся. Те стоят, как всегда, торжественные, но слегка обескураженные.

Все ругаются, платят за перевес, им, понятно, предлагают «договориться», но настроение у народа уже не то, отдых испорчен. Из-за чего? Из-за дерьма. Бутылки шабского вина за тридцать шекелей. Странные люди. Нас, блаженных, почти формально спрашивают:
— Не везете ли лекарства, продукты?

— Боже упаси, — голосом одесской хайки говорит жена.

— А сколько у вас денег?

— Я не знаю, надо спросить у мужа, — она уже вошла в роль.

— Сколько у нас денег?

— На такси из аэропорта точно осталось.

Ну что с нас взять, разве что пожелать счастливого пути.

Прохожу через рамочку, выкладываю на поднос часы, сигареты, ремень. Говорю:
— Ой, какой у вас красивый подносик, можно взять? В смысле — вещи.

И тут таможенника, наконец, проняло, расплывается в улыбке, все-таки одессит:
— Вещи — пожалуйста, но подносик наш!

В курилке стоят ор и мат: — Лучше бы, блин, я через Кишинев летел.

За две бутылки коньяка заплатил почти триста долларов! Нет, этот персонаж меня преследует тридцать лет, и ему всегда не больше тридцати.

Существует стойкая легенда о добрых кишиневских таможенниках и злых одесских. Я, пожалуй, не удержусь и расскажу анекдот о молдаванах, в Одессе по-прежнему в почете анекдоты о молдаванах. Только не пересказывайте его нашему министру иностранных дел. Если я кого-то обидел, можете позвонить и рассказать еврейский.

Два молдаванина приехали на работу в Одессу, сделали богатому еврею евроремонт, он расплатился с ними в три раза меньше, чем договорились, но в два раза больше, чем они рассчитывали. Не спешить же с деньгами домой, в деревню. Взяли на радостях на двоих самой дешевой колбаски, гогушары, брынзу, бутылку недорогой паленой водки и, опять же на двоих, самую дешевую девушку. Сняли комнату на Молдаванке, утром просыпаются: ни денег, ни вещей, ни девушки. С горя пошли к морю топиться. Один поймал в трусы золотую рыбку:
— Хоть пожрем перед смертью.

— Не ешьте меня, я старая, костлявая, тиной пахну, давайте я вам напрягусь и одно желание на двоих выполню.

— Ладно, пусть на этом месте стоит стоэтажный отель. И чтобы только мы с братом могли его штукатурить

Одесса — Тель-Авив.
5326

Комментировать: