Наша камера
на «Ланжероне»
Лобода Лобода
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -4 ... -2
утром -5 ... -3
Курсы валют USD: 25.899
EUR: 27.561
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

«Я бы ещё сыграла какую-нибудь старушку...»

Четверг, 21 февраля 2013, 23:53

Ирина Вишневская

Юг, 21.02.2013

К нашей встрече Галина Трофимовна готовилась: накрыла настоящую «свадьбу» — стол ломился от вкусностей! Ее дом всегда славился гостеприимством, а она — не только своим актерским талантом, но и кулинарными способностями.

Хозяйка то и дело предлагала отведать то котлетки, то жареную рыбку, угоститься выпечкой, апельсинами, клубникой со сливками и медом («В последнее время ягода не такая сладкая, как была раньше», — сетовала она) и рассказывала, рассказывала историю своей непростой жизни.

Беседа длилось до позднего вечера — часов шесть-семь, но мы все равно не успели поговорить о многом, поэтому договорились, что через какое-то время я приду к Галине Трофимовне еще раз.

Но прошло полгода — в моей жизни происходило то одно, то другое, все было недосуг. А 27 января (через месяц после того как ей исполнилось восемьдесят шесть лет) заслуженной артистки Украины, корифея Одесского театра юного зрителя Галины Трофимовны Осташевской не стало...

После ее похорон я села расшифровывать диктофонную запись той самой беседы: то плача, то смеясь, вновь переживая рассказ Галины Трофимовны.

Сегодня «Юг» публикует некоторые фрагменты из той нашей беседы.

ПАПОЧКА

Мой папа был сыном кулака. Но его отца не арестовали, ему было уже сто лет. И тогда в сельсовете решили, что надо «взять» Трофима (мы тогда жили в селе). Папа бежал. А потом его приятель вывез маму, меня и брата.

Я даже помню тот день — была осень, шел дождь, мама укутала меня шерстяным платком, и мы поехали куда-то на повозке. Неподалеку от Тирасполя, в селе Ближний Хутор, нас приютил друг отца — местный священник. Отец Павел принял нас хорошо. Его жена Акулина Афанасьевна помыла нас, накормила. Несколько дней папа был с нами, а мама пошла в город нанимать комнату. Отец Павел передал с ней записку своему знакомому — у того был старый домик-развалюха под соломенной крышей, в котором он уже не жил. А нам домик подошел. Там мы и остановились.

Папа, бедный папа, ходил по всем станциям: какой поезд идет, садился в него и ехал устраиваться на работу. Ни от какой не отказывался! Его везде принимали — он был добрый и интересный человек. Но как увидят в его паспорте отметку «без права прописки на Украине», тут же отказывали — все боялись! И папа ехал дальше. Так он скитался по всей Украине…

Иногда на ночь он приезжал домой. Мама собирала ему узелок, а рано утром папа снова уезжал. И так он мыкался — в холоде и в голоде, пока не «заработал» туберкулез. Мама его, высохшего, больного, отвезла в Одессу, к своей сестре — тете Фране, и здесь он в больнице умер. Похоронили папу на Слободке, я езжу к нему на могилку… Когда папочка умер, маме было сорок лет. Она осталась одна с двумя детьми.

ВОЙНА

Мама была портнихой. В Тирасполе, где мы тогда жили, был закрытый военный городок, и жены военных, зная, что мама хорошо шьет, устроили ее в ателье (о папе никто ничего не знал). Но она шила и на дому. Однажды даме какого-то начальника мама сшила голубое шифоновое платье.

Мама была на работе, а я надела это платье, собрала детей во дворе, залезла на огромную акацию и стала изображать Любовь Орлову из фильма «Цирк», но зацепилась за ветку и полетела на землю, порвав платье сзади по шву. Я так плакала, думала, что мама будет меня бить, ругать. Когда она вернулась домой, я ей обо всем рассказала. Мамочка привела платье в порядок и сказала: «Больше не смей без разрешения трогать чужие вещи!».

Я любила танцевать, и мама отдала меня в танцевальную секцию. В сорок первом году, когда я закончила седьмой класс, мы отправились на фестиваль в Кишинев. Только приехали, расположились в гостинице, как вдруг бомбежка. Мы быстро собрали вещи — и на вокзал.

Поезд, на котором мы возвращались в Тирасполь, как только начиналась очередная бомбежка, останавливался, и все люди бежали в посадку. Было очень страшно! На перроне в Тирасполе нас ждали родители — кругом паника, мамы плачут!

Едва мы добрались до дома, подъехала машина, из нее вышел военный и сказал маме: «Марья Егоровна, у нас есть одно место, собирайте быстро вещи — самое необходимое, документы, через неделю мы вернемся! Закройте квартиру и поехали — эвакуация».

Сели в поезд и оправились в никуда. Дорога была страшной: пикетирующие самолеты, бомбежки, много раненых... Мы доехали до Одессы, и мама нам с братом сказала: «Все, дети, мы дальше никуда не поедем, переждем здесь, у тети Франи!».

Но вскоре и в Одессе тоже начались бомбежки. Мы спускались в погреб, прятались. Прошло какое-то время и друзья сказали моему брату, что на Большом Фонтане людей эвакуировали, пустует много дач, санаториев, домов отдыха. Мы собрали вещи и поехали туда.

А через какое-то время неподалеку от места, где находились все наши, разорвался немецкий снаряд, осколком была ранена мама (она умрет ночью), моему трехлетнему племяннику оторвало ручку, брат был ранен в ногу, небольшой осколок попал и мне в бедро.

Двоюродная сестра выскочила на дорогу, по ней как раз шла колонна машин с военными. Она остановила одну из них и попросила о помощи. Нас отвезли в госпиталь, который находился в больнице Филатова. Там было много раненых: и солдаты, и гражданские, и дети, и старики. Когда решили эвакуировать госпиталь, врачи предложили нам с братом поехать с ними. Их должны были эвакуировать на пароходе «Ленин», но тетя нас не отпустила (как известно, пароход был взорван). Нас отправили в больницу на Слободку. Работал только туберкулезный корпус, на всех была одна медсестра. Люди умирали, некому было выносить трупы. Вонь стояла страшная…

Когда пришли румыны, тетя забрала нас домой. Все были напуганы и никто не выходил на улицу: в Александровском скверике стояли виселицы с повешенными… Шли облавы. Румыны приходили с обысками и домой. Спрашивали, «есть ли пушка», а сами заглядывали в сахарницу — они были ужасно воровитыми!

В ноябре сорок первого (через месяц мне исполнится пятнадцать) пришла дочка тети Франи и сказала, что, открывается Детский театр, и предложила мне, чтобы как-то выжить, попробовать устроиться туда — театру как раз требовались молодые девушки, танцующие и поющие.

«Но мне даже не в чем пойти показаться», — ответила я ей, вся одежда была такая страшная. Тетя Франя дала мне ботинки, фуфайку, какой-то жуткий берет, и я пошла в театр узнать, что к чему. Меня прослушали. И приняли.

Всю дорогу домой я плакала, ночью не спала до утра.

Утром обула те же ботинки, а в них холодно — уже был мороз, и пошла. Балетмейстер посмотрел на меня, позвал с собой в костюмерную, нашел там страшные, залатанные валенки и сказал: «Если хочешь быть балериной, береги ноги!».

Во время обороны Одессы сгорела часть крыши театра. Однажды во время спектакля пошел крупный снег, зрители сидели в пальто, в шубах, а мы в прозрачных тюлевых хитонах танцевали. Холод — адский! И вдруг девочке, которая танцевала напротив меня, большая снежинка упала на кончик носа — и не тает! Я когда увидела, засмеялась, показала другой девочке, та тоже стала смеяться, а за ней все остальные. Директор после этого грозился выгнать нас из театра.

Крышу отремонтировали только после войны.

ТЕАТРАЛЬНЫЕ ЛЮДИ

Театр был очень бедный. Но какие люди работали в нем! Помню, у нас был старик-бутафор. После войны мы ставили «Золушку», он сделал из фанеры карету и спросил меня, нравится ли она мне. «Прекрасно! Но вот если бы было еще и окошечко, я бы высунулась из него и помахала детям ручкой» — ответила я.

Он остался на ночь, вырезал окошечко, расписал его охрой, золотом. На следующий день была премьера, и детям понравилось, когда я делала им ручкой.

Тогда были другие люди. По-другому относились к театру: из ничего с любовью делали то, что было нужно.

Настоящей легендой театра был Лев Григорьевич Юштейн. Стоило ему только выйти на сцену, как раздавались аплодисменты. А когда он начинал говорить, все со смеха умирали. Зрители смеялись, потому что было смешно, а артисты за кулисами от смеха по полу катались потому, что Юштейн никогда не знал роли. В одной из постановок в сцене, когда его персонаж узнает, что сваха его обманула, он должен был сказать: «Ах ты, старая подошва, что же ты меня обманула, дом же построен в один кирпич!». А он говорил: «Ах ты, старый дом, построенный в одну подошву!».

Он нес ужасную белиберду, но делал это так естественно, с таким темпераментом, веря в то, что говорил, и зрители ему тоже верили!

Еще одна легенда театра того времени — наша костюмер Клавдия Лукинична. Она постоянно говорила кому-нибудь из артистов: «Что ты сидишь?! Эти артисты какие-то собаЩачие. Сейчас будет третий звонок, а они еще не одетые. А ну-ка, одевайтесь, бИстро!». Ей отвечали: «Клавочка, что вы так нервничаете?! Я успею. Но вы же дали мне не ту рубашку, не те носки!».

Клава брала рубашку, нюхала ее и говорила: «Какой-то собаЩачий. Твоя рубашка, твои носки, чтоб тебя мама мордовала! А ну, бИстро одевайся!». Клавочка по запаху знала, где чья одежда! Она работала в театре до конца жизни, а умерла, когда ей было лет девяносто.

Помню, у нас шел спектакль о брате Ленина — Дмитрии Ульянове, он назывался «Смерть на эшафоте». В одной из сцен царя играл красивый артист. Он как-то с возмущением сказал: «Клава, что ты мне дала за сапоги — один сорок четвертого размера, другой тридцать восьмого? Как я могу надеть эти сапоги? Ты что, с ума сошла?». — «Ты какой-то сумасЩедЧий! Где я тебе возьму одинаковые сапоги? У нас нет одинаковых сапог. Обувай то, что есть!». — «Так как я обую сапог, если он мне маленький?».— «Ничего! Пятка сверЬху, и ничего, ты все равно там за столом сидишь». — «Как это за столом? Я вхожу с министром, отдаю приказ!». — «Ничего, держись за столик, одну ногу показывай, а ту, на которой маленький сапог, — назад. И что ты так нервничаешь? Ты так хорошо играешь царя».

Она любила смотреть спектакль из зала, а потом спрашивала: «Ну что, сыграл? Все хорошо?». — «Клава, я больше не обую такие сапоги. Это же была не игра, а пытка!». — «Ты какой-то сумасЩедЧий! Так хорошо играешь царя. Никто на эти сапоги даже внимания не обратил. Кому нужны твои ноги?! Они смотрят на лицо, они смотрят на то, как ты играешь, ты такой представительный!».

Столько комплиментов актеру сделала! Но как только он ушел, сказала: «Видела я, как он играетЬ. Разве это царь? Зачем ему дали эту роль? Я сама лично видела этого царя. Во-первых, этот — дылда, такой здоровенный. А тот маленький был, среднего роста. Такой симпатичный! Я же видела, как он ехал с вокзала в карете в «Лондонскую»: шпалерами стояли люди, кивали ему, и он улыбался туда-сюда. Такой симпатичный! Куда этому! Он совсем не похож на царя, и плохо играетЬ, и этот громовой голос! Не-не-не! Плохой царь!».

Однажды Клавочка сделала мне замечание:

«Щито ты сделала со своими бровЬями? ТИ ж была похожа на ворона, такие черные бровЬи себе сделала!». — «Я играю грузинку! — объясняю ей. — У меня черные волосы!». — «Не-не-не! Тебе нехорошо! Тоненькие сделай бровки! У тебя маленькое лицо! Не надо тебе такие широкие бровЬи делать!».

Я до сих пор, когда начинаю гримироваться и рисую себе брови, всегда вспоминаю Клавочку. Она любила театр и болела за него. Тогда прачек не было, и она сама стирала, приходила в пять утра в театр и вручную стирала. А уходила в девять вечера.

ГЕНЯ

С моим мужем Генрихом Романовичем Осташевским мы поженились в пятьдесят втором году, до этого несколько лет проработали в театре и совершенно «не имели друг друга в виду». Он был представительным мужчиной, а я маленькая, худенькая. Он играл Ивана Царевича, а я сестричку Аленушку. Он играл генералов, моих отцов, а я все мальчиков и девочек. А потом режиссер из Русского театра поставил «Бедность — не порок», и я в нем сыграла.

Осташевский пришел, посмотрел спектакль, а потом за кулисами поздравил меня и моего партнера по постановке: «Вы так хорошо сыграли свои сцены! Галя, ты просто на высоте!». И влюбился в меня как в артистку. Стал приходить на все спектакли, бывало, спрячется за колонной и наблюдает за мной.

«Вон уже твой Геня стоит за колонной и смотритЬ. Спрятался!» — говорила Клавочка. «Да он не на меня смотрит! — спорила я с ней. — «Ты мне не говори!».

Клавочка была ушлой старушкой, все подмечала. И действительно, Геня потихонечку, потихонечку стал в меня влюбляться.

«Я тебя давно подмечал, но ты для меня была пацанкой, — как-то сказал он. — А теперь понимаю: я хотел бы, чтобы у меня была такая жена, как ты». «Ты такой представительный, можешь найти себе красавицу…» — смущалась я. «Видел я этих красавиц! Мне нужно, чтобы у жены была душа!» — горячился Геня.

Я не хотела выходить за него замуж, говорила, что не люблю его, а он отвечал: «Я сделаю все, чтобы ты меня полюбила!».

И действительно, мы всю жизнь прожили, и он сделал все, чтобы я его любила. Понимаете?!

Поначалу все удивлялись, говорили, что мы не пара. А потом наоборот: «Вы такая пара!». У нас все было хорошо! Мы с ним везде только вместе ходили. Даже если я уставала и мне нужно было назавтра что-то приготовить, он говорил: «Бросай все, причепурись и пошли. Что — я один пойду? Ведь спросят: «Где твоя жена?».

Я жила за ним, как за каменной стеной. Я знала только работу в театре, а дома — кухню. Все остальное было на нем. Он убирал, вешал занавески, оплачивал коммунальные счета… Подружки завидовали. У некоторых из них мужья были бабниками, пьяницами. Геня тоже любил выпить (было время, когда я говорила ему: или я, или водка!), но он боялся меня потерять. Я не ревновала его, знала, что он очень домашний — всегда с работы бежал домой.

А вот он ревновал. Когда начал сниматься, уедет, бывало, но каждый вечер звонит мне, думая, что меня тут мужчины расхватывают. А мне некогда было! Я такая уставшая приходила домой: у нас было по два, по три спектакля в день. Это сейчас работа — не бей лежачего, а раньше можно было с ума сойти. Мы сейчас с девочками, с подружками, вспоминаем и удивляемся: как мы работали и как все это могли выдержать?! Выдерживали! Вот что значит здоровье было, молодость, желание работать. А какие режиссеры были хорошие — так было интересно!

Геня умер восемь лет назад. Перед его смертью я спрашивала, не обижается ли он, что «грызла» его за водку. «Нет! — говорил. — Ты все делала правильно. Если бы не ты, не знаю, кем бы я был». Я плачу, а он: «Чего ты плачешь? Мои друзья уже все там. Я живу ради тебя. Ты вспомни, как мы весело прожили жизнь. Как вместе работали в ТЮЗе, как нас смешил Юштейн, вспомни нашу Клавочку...».

ПЕРВЫЙ РЕЖИССЁР

После войны главным режиссером театра стал Николай Васильевич Зайцев (до войны он тоже был главрежем). Слава Богу, что я попала к нему в руки! Он дал мне направление, научил, как надо думать над ролью, над пьесой. Помню, репетировали мы спектакль, в котором мне дали роль ослика, а мои подружки были феями и в красивых платьях танцевали на сцене. Я расплакалась. «Галя, почему вы плачете? Вы разве не понимаете, что у вас за роль? — спросил Зайцев. — Девочки оттанцуют в этой сцене, и о них все забудут. А у вас роль без слов, но она подвижная, у вас все получится, и станете вы любимицей зрителей, первым номером в этом спектакле!». Так и вышло! Дети только на меня и смотрели. Стоило мне пошевелить ногой, они сразу же начинали смеяться, а артисты, которые были в главных ролях, жаловались, что я срываю им сцены.

У меня была выразительная маска и костюм из толстого трикотажа, который застегивался на спине. Перед выходом на сцену я крутилась перед зеркалом на «четырех ногах», чтобы взять форму: как спину держать, как зад поднять, голову поворачивала туда-сюда. Николай Васильевич был доволен мной, и рецензии были хорошие!

Я была послушной и исполнительной, и за это меня в театре любили. Даже Зайцев на собраниях часто говорил: «Посмотрите, как Галя работает, — все, что ей ни поручишь, она делает честно, вкладывает душу, и я всегда спокоен». Я играла и маленькие роли, и в эпизодах играла… Зайцев мне говорил: «Галя, играйте все, что вам дают! А в роли любой зверушки ищите человеческий характер — вы должны уметь делать характерные роли, потому что молодость быстро проходит. Набирайтесь мастерства — это вам пригодится в дальнейшем: если вы научитесь делать характерные роли, то будете до старости работать в этом театре». Эти его слова стали пророческими: все, что он мне говорил, сбылось. Он говорил, что я тюзовская: «Никуда не уходите, это ваш театр, вы здесь — звезда!».

После Зайцева в ТЮЗ пришел молодой режиссер Наум Юрьевич Орлов. Через какое-то время его перевели в Украинский театр, и он должен был забрать с собой четверых артистов, в том числе Геню и меня. В отпуск в Одессу как раз приехал Зайцев, и мы с Геней пошли советоваться. И он сказал: «Вам, Генрих, да — тесно в ТЮЗе. Вам нужны большие хорошие роли. Вам советую: да, переходите в украинский. Это национальный театр, вы там сразу получите звание, вы созрели для этого театра. А Гале не советую уходить из ТЮЗа. В Украинском театре полно женщин — высоких, красивых. Что она там будет делать? Будет в массовках танцевать и петь. А в ТЮЗе она играет лучшие роли — все, что хочет. От добра добра не ищут!».

Николай Васильевич Зайцев был для нас большим авторитетом, и мы сделали так, как он сказал. Гене хорошо было в Украинском театре, там он получил звание народного. Он был очень трудоспособный, и у него были хорошие роли. Но он всегда просил меня прийти на генеральную репетицию: «То, что ты мне скажешь, мне не скажет больше никто!». Я подмечала мелочи: где его не слышно, где он поворачивался спиной к залу...

А мне действительно было хорошо в ТЮЗе. Мне просто везло. И я не жалею, что осталась там.

Когда я забеременела, мы с Геней тоже пошли к Зайцеву (он тогда еще в театре работал). «Николай Васильевич, — говорю ему, — со мной такое случилось! Витя… забеременел! (В это время мы репетировали спектакль по повести «Витя Малеев в школе и дома», и я играла Витю Малеева, положительного мальчика). Вводите кого-то вместо меня, как же я буду играть?». Он мне ответил: «Галя! Дети — это хорошо. Надо иметь детей. Но вы выбирайте. У вас же ни папы, ни мамы — у вас нет никого, кто смог бы смотреть за вашим ребенком. Так что выбирайте — или театр, или ребенок. Подумайте хорошо. Мне бы не хотелось, чтобы вы уходили, потому что театр — это ваша жизнь!».

И я выбрала театр. Жалею ли об этом сейчас? У меня есть родственники, в которых родители вложили всю душу. А когда в больнице умирал их отец, дочка даже не приехала. Она приехала через некоторое время. Сейчас они живут в Москве, а их мама, старая и больная, здесь, в Одессе. А если к ней приезжают внучка или внук, то они хотят, чтобы им оплатили дорогу… Так я сама себя успокаиваю: а вдруг и у меня были бы такие же дети?

ОСОБОЕ СЧАСТЬЕ

Своему театру я очень обязана. С него начинается моя полноценная биография. До этого я была девчонкой. Намучилась у тети — и за водой ходила, и хозяйством занималась. Когда в город пришли румыны, чтобы как-то выжить, она завела уток, я за ними мыла, убирала. А потом дядя купил корову. Тетя доила ее, а моей обязанностью было ходить на базар, продавать молоко, так что детство было очень тяжелым.

А когда стала играть в театре, почувствовала себя совершенно другим человеком. Меня окружали талантливые артисты, добрые люди, и все они относились ко мне хорошо. Я полюбила театр и так была счастлива, что моя детская мечта сбылась, — я стала артисткой, сыграла много прекрасных ролей.

Помню, как Люся Сатосова плакала, что в Русском театре она невостребованна. А мне всегда находилась хотя бы маленькая роль, какой-нибудь эпизод — у ТЮЗа есть свои преимущества: у него свой зритель, и он ходит на хорошие спектакли. Да, сейчас трудно найти хорошую пьесу. Но есть классика, можно обратиться к ней — в любом случае актерам надо дать пищу, надо их заинтересовать.

Я тоже хочу хорошую роль (если буду еще в состоянии играть) — роль хорошей старухи. Найдите такую пьесу! Но в моем возрасте, конечно, надеяться сложно. Директор, правда, хорошо относится к актерам, он любит их — вот и для меня взял «Памелу» (спектакль «Дорогая Памела». — Авт.). Покойный Владимир Наумцев, наш главный режиссер, когда мой муж болел, брат болел, а я хотела уйти из театра, говорил: «Ни за что не уходите! Не уходите! Это все пройдет. И все, как должно быть, так и будет, а театр не покидайте. Вы всю жизнь положили на него, будьте в нем до конца!». И он был прав. Может быть, меня и похоронят из этого театра, ведь хоронить меня некому… Но старушку какую-нибудь я бы еще сыграла.

Что бы я посоветовала молодым актерам? Не падать духом — у них все впереди. Дай Бог, чтобы наш ТЮЗ процветал, и тогда все будет хорошо. И всем будет хорошо. И все будут довольны. Так я думаю.
4128

Комментировать: