Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -3 ... +1
днем 0 ... +3
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

Война и музыка: как это было, как совпало…

Среда, 9 сентября 2015, 10:00

Александр Галяс

Порто-франко, 30.04-04.09.2015

При жизни музыковед Юлий Владимирович Малышев не был обойден признанием: профессор Одесской национальной музыкальной академии имени Неждановой, заслуженный деятель искусств Украины, член Союза композиторов Украины, лауреат премии имени Лысенко, автор многих книг и сотен статей. Но самое, быть может, ценное: добрая память, которую сохранили о нем не только его ученики, но и многие из тех, кому он помогал при своей жизни — и не только по долгу службы. А среди них — немало ныне широко известных композиторов, музыкантов и теоретиков.

Музыкой Юлий увлекся, еще учась в подмосковной школе. Играл на скрипке (до сих пор в семье хранятся ноты Концерта для скрипки с оркестром Чайковского, подаренные руководством школы на выпуске отличнику Ю. Малышеву). После окончания школы решил связать свою жизнь с музыкой. Но, трезво рассудив, что имеющихся у него знаний и умений для консерватории не хватит, собирался поступать в институт имени Гнесиных. Но тут началась война… Ю. Малышев относится к поколению, чей выпускной бал совпал с началом Великой Отечественной.

Как это не покажется странным, но юношу не взяли даже в ополчение. Это потом, когда немцы вплотную подошли к Москве, брали всех без исключения, но летом сорок первого 17-летнему пареньку порекомендовали ждать своей очереди, а пока идти учиться. Он поступил в Институт философии, литературы и искусства (легендарный ИФЛИ, который славен десятками знаменитых студентов и выпускников), на искусствоведческий факультет, собираясь совмещать его с занятиями в «Гнесинке».

Но в армию его все-таки призвали, направили в военное училище, которое он окончил с отличием. И в начале 1944 года авиационный механик Юлий Малышев был откомандирован в Миргород, на авиабазу особого назначения резерва Верховного Главнокомандующего.

— Что это такое, я не знал, — признавался впоследствии Юлий Владимирович, — а когда приехал, выяснилось, что буду работать у американцев. Обслуживал их «летающие крепости» — самолеты союзников, которые вылетали из Англии, бомбили Германию, а затем прилетали в Полтаву или Миргород, где были расположены специальные базы.

Однако первое задание, которое получили новобранцы, сильно их обескуражило. Старший лейтенант из СМЕРШа поручил Юлию и его другу Владлену Грибову «считать ноги». Причем не иносказательно, а в прямом смысле слова.

Дело в том, что экипаж «летающей крепости» спускался на землю через штурманский люк. Люк находился очень высоко, и сначала показывались ноги, а уже потом вся фигура человека. Так вот, ног у экипажа должно было быть 20. Но иногда прилетали 22 ноги, а улетали домой, в Англию, 20. То есть, две ноги терялись на советской территории. Вот об этом нужно было докладывать смершевцу.

В конце 1944 года авиамеханик Ю. Малышев получил задание организовать на авиабазе в Полтаве музыкальный ансамбль. Настроение в армии тогда было уже приподнятое, дело шло к победе, и начальство легко приняло несерьезное название коллектива: «Оба-на». И хотя руководитель джаз-оркестра не имел музыкального образования и делал, по его признанию, всё на ощупь, тем не менее, он вполне успешно сочинял песни и делал оркестровки для своего ансамбля. Оркестр «Оба-на» так прославился, что сразу после окончания войны получил статус джаз-ансамбля ВВС Киевского военного округа, и естественно, был переведен в столицу Украины.

Состав коллектива в профессиональном плане был крепкий. Солировала Татьяна Михайлова, ставшая впоследствии преподавателем вокала, профессором Киевской консерватории. Другой певец, Костромитинов, родом из Йошкар-Олы, вернувшись в родные края, стал солистом местной филармонии. Михаил Салыжкин, конферансье и автор сатирических текстов, после демобилизации закончил Московский университет, стал доцентом, преподавал на факультете международных отношений, специализировался на изучении Румынии.

Исполняли в основном популярные песни, а также сочинения руководителя ансамбля.

О некоторых из своих первых опусов Юлий Владимирович вспоминал, по его выражению, «с недоуменным удовольствием». Не зная в ту пору законов гармонии, он, тем не менее, умудрился создать большую композицию на темы вальсов и оперетт Иоганна Штрауса, и эта «Штраусиана» пользовалась огромным успехом у слушателей. Еще больший восторг вызывала джазовая фантазия на тему оперетты Кальмана «Баядерка». Особенно тот момент, когда трубачи и тромбонисты ансамбля вставали и пели: «Раньше дикари так танцевали…».

Однако через некоторое время вышел приказ — расформировать все «внештатные ансамбли». Старшине Ю. Малышеву предложили такой вариант: если он согласится стать комсоргом школы авиационных механиков в Киеве, тогда дадут разрешение учиться в консерватории, оставаясь на действительной службе. Естественно, он согласился и подал документы на музыковедческий факультет, хотя первоначально собирался стать композитором.

Причин изменения своих планов Юлий Владимирович назвал две.

Во-первых, сыграли роль воспоминания о кратком пребывании в ИФЛИ. Но решающим оказалось знакомство с одним абитуриентом, который на войне был фельдшером, однако привез несколько вещей, показавшихся нашему герою настолько замечательными, что он решил оставить свои притязания на композиторские лавры и заняться теоретическим осмыслением того, что сочиняют другие. В том числе и того сочинителя, который, сам того не подозревая, так повлиял на его судьбу. Ибо был им не кто иной, как Игорь Шамо, ставший впоследствии классиком украинской песни, автором официального гимна украинской столицы «Як тебе не любити, Киεве мiй!»…

Совмещать службу и учебу оказалось, однако, делом архисложным. Доходило даже до приказов об отчислении из консерватории. Но щадили: все-таки участник войны, к тому же действующий военный. А в 1950-м наконец-то демобилизовали, и по совету своего научного руководителя, доцента Марфы Павловны Крохмаль, Юлий окончил консерваторию досрочно (и сразу начал там преподавать, причем читал лекции на своем же курсе). К тому времени он уже давно не жалел о своем выборе, еще студентом выступал с лекциями в филармонии, а затем стал писать злободневные статьи в газету «Радянське мистецтво»…

На молодого музыковеда обратили внимание в партийных кругах, что повлекло за собой решительное изменение в судьбе: его пригласили на работу в аппарат Центрального Комитета Компартии Украины.

«Я СЛУЖИЛ В АППАРАТЕ ЦК»

В биографии одного из самых известных украинских музыковедов Юлия Малышева есть такая строка: в 1953-1957 годах — консультант отдела науки и культуры ЦК КП Украины. Юлий Владимирович вспоминал об этом без особого удовольствия, а между тем именно этот исторический период — переходной от «культа» до «оттепели» — относительно мало исследован. Потому рассказы старого профессора представляют, как нам кажется, особую ценность. Ведь в них столько непридуманных черточек Эпохи. Впрочем, судить об этом нашим читателям.

«Утвердить консультантом отдела…»

— В 1952 году, после доклада Маленкова, в котором была знаменитая фраза: «Нам нужны свои сатирики — Гоголи и Щедрины», я, как идейный коммунист, решил претворять указания партии в жизнь. И подумал: а почему у нас в музыке нет сатиры? Была у Мусоргского «Блоха», у Стеценко — «Царь Горох». Взял и написал статью под названием «Возродить жанр музыкальной сатиры». Потом написал острокритическую статью о книге, посвященной композитору Степовому, ее напечатала «Правда Украины» — орган ЦК украинской компартии. И тут меня вызвали в ЦК. Уточнили, я ли написал статью, затем начали расспрашивать, где и кто мои родители. Я ответил, что отец мой не смог получить консерваторское образование: денег не было, так бухгалтером всю жизнь и проработал. Вот надеется, что я хорошим музыкантом стану…

На этом разговор закончился. Я вышел и думаю: «Вот наша родная Коммунистическая партия! Как заботится о молодёжи!»

Вызывали меня еще раза два-три, а потом Белогуров, заведующий отделом художественной литературы и искусства ЦК КПУ, говорит при встрече: «Ну что ж, поздравляю тебя с квартирой». Я жил в общежитии и ничего не понял. Тут мне показывают бумагу: «Утвердить консультантом отдела Малышева Ю. В. с 1 января 1953 года». Все, говорят, приступай к работе, на днях получишь квартиру. Квартиру дали в коммуналке и очень плохую, но была она первой в семейной жизни…

— Какие у вас были функции в ЦК КПУ?

— Я был аппаратчиком, к которому направлялись все дела, касающиеся музыкального искусства, — от письма сторожа Ужгородского музучилища о том, что его несправедливо уволили, до жалобы народного артиста имярек, который считал, что ему мало платят. Кроме того, выполнял различные задания.

Лошадь на сцене — по предложению генерала

— А самое первое свое задание помните?

— Оно оказалось по-своему даже весёлым…

В газете «Правда» появилась редакционная статья, в которой критиковалась опера Данькевича «Богдан Хмельницкий». Партийное руководство Украины решило не вытирать плевок, а «ответить делом на партийную критику». И Политбюро в полном составе пошло на спектакль. Потом на заседании под стенограмму обсуждалась опера, и каждый член Политбюро высказывал свои соображения, как можно оперу улучшить. Я получил задание сделать профессионально сформулированные выписки из стенограммы с конкретными замечаниями. Отдельно — замечания Корнейчуку и Ванде Василевской как авторам либретто, отдельно — композитору, отдельно — постановщику. Вот я сидел и выписывал.

В обсуждении также участвовал командующий Киевским военным округом, и он внес такое предложение: «Товарищи, известно из истории, что в войске Богдана Хмельницкого огромную роль играла конница. Этот важный факт почему-то не отражён в опере». И что вы думаете? Когда поставили вторую редакцию оперы, то Хмельницкий выезжал на сцену на лошади. А когда войско шло на Желтые Воды, то сзади мелькали силуэты лошадей и людей с пиками. Так что критика командующего Киевским военным округом была учтена…

Вторым заданием было поручение разобраться с Институтом искусствоведения, фольклора и этнографии, где директором был поэт Максим Рыльский. Сотрудники требовали разделить институт на два: один — этнографии, другой — искусствоведения. Сидел я там недели две, со всеми беседовал. Потом написал докладную записку, что институт следует разделить. Но его не разделили.

«Так что, говоришь, нахомутали?»

Вообще было много комиссий по письмам и жалобам. Вы знаете, я льщу себя надеждой, что зла никому не сделал. Если мог, старался спасти людей. И нескольких действительно спас.

Был такой случай. Директор Запорожской филармонии Коростин был обвинён по указанию заведующего отделом обкома партии Воробьева в финансовых злоупотреблениях, в «узурпации власти», в неподчинении обкому и прочих смертных грехах. С него взяли подписку о невыезде, опечатали квартиру, отобрали даже часы и портмоне с деньгами. Он стал бомбить все партийные инстанции телеграммами с просьбой о помощи.

Там была сложная ситуация. Первым секретарем обкома партии был Гаевой Антон Иванович — знаменитый меценат, который, приехав в Запорожье, обратил внимание, что в филармонии нет концертного зала. Он собрал всех директоров огромных комбинатов и предприятий Запорожской области и сказал: «Мне стыдно за вас». И велел в течение года построить концертный зал. Построили, Коростин даже ездил к Ворошилову на приём по звонку Гаевого и выбил какую-то мебель для этого концертного зала. (Ворошилов тогда курировал в ЦК КПСС культуру). Но, с другой стороны, Гаевой был в области абсолютным хозяином, делал, что хотел, вплоть до того, что лично назначал ставки артистам. Вот ему понравилась одна эстрадная певичка, и она по его звонку получила высшую ставку. А камерную певицу Прялину, одинокую и уже немолодую, некрасивую женщину, велел убрать. Она тоже стала писать письма. Ее письма и телеграммы Коростина попали ко мне, я прочел их и доложил, что эту ситуацию из Киева решить нельзя, надо послать комиссию на место.

Отправили двоих — меня и Игоря Борисовича Драго. С Игорем мы дружили давно (он окончил Одесскую консерваторию, переехал в Киев, был известным композитором и ответственным секретарем Киевской организации Союза композиторов СССР). Вдвоём стали разбираться. Сперва от нас скрывали документы, и мы не могли понять, в чем суть дела. Помогла инструктор обкома, она объяснила, что Коростин — честнейший человек, энтузиаст, филармония работает отлично. Но Воробьёв, завотделом обкома, ставит везде своих людей. Мы проверили полученную от неё информацию, и она подтвердилась.

А должен вам сказать, что в пятидесятых годах партийные комиссии, в особенности комиссии ЦК, работали не так, как в последующие, брежневские, годы. Во-первых, они пользовались огромным авторитетом. Во-вторых, был иной стиль работы. Мы приезжали, представлялись, знакомились, нам выделяли комнату. Вывешивалось объявление: «Работает комиссия ЦК КП Украины. Все желающие могут обратиться в такую-то комнату». Мы, не жалея времени, сидели и разговаривали со всеми, кто к нам обращался. Выслушивали все, включая сплетни и разматывали, разматывали… Вызывали бухгалтерию, поднимали документы. Такие комиссии многому помогали…

И вот, когда мы проверили работу Запорожской филармонии, я написал докладную записку по результатам проверки и потребовал встречи с Гаевым. Мне сказали, что это невозможно: куда, мол, лезешь? Но я ответил, что не уеду, пока с Антоном Ивановичем не встречусь. Продержали дня два-три и назначили встречу. Мы вместе с Игорем Драго вошли к нему. Гаевой встретил нас стоя: «Ну, что у вас там»? Мы ему объясняем, что в филармонии дела плохи, Коростина практически арестовали, хотя он честный человек и ни в чем не виноват, Пряхиной ставку не дают.

«Так что? — заорал Гаевой, — только вы там, в Киеве, в искусстве разбираетесь? Что, нам из Киева ставки будете устанавливать?».

В общем, пытался нас осадить. Но я выдержал характер и сказал: «Буду докладывать в ЦК, что вы виноваты, Антон Иванович».

И тут вдруг он как-то обмяк и сказал: «Так что, говоришь, нахомутали?»

«Нахомутали, Антон Иванович»…

«Ну ладно. Садись. Что будем делать?»

Кончилось тем, что Воробьёва сняли с работы, а Коростина восстановили.

Разбирался я и с Крымской филармонией. Потом как-то на Крещатике меня встретила незнакомая женщина: «Простите, вы не Малышев»? — «Да, Малышев». — «Работали в ЦК?» — «Да, работал». — «Спасибо вам большое, вы мне жизнь спасли. Наша семья вам очень благодарна. Мы сейчас живём в Ялте, у нас трёхкомнатная квартира, и одна комната принадлежит вам. Она вас всегда ждёт».

Мне было приятно, но, конечно, я никогда не воспользовался «моей комнатой».

«Формализм» осудили, зато крышу починили

— Юлий Владимирович, а вам приходилось бороться с «формализмом» и «сумбуром вместо музыки»?

— Приходилось, но это вопрос непростой.

Ведь знаменитое постановление 1948 года, разгромившее формализм, имело и оборотную сторону медали. Оно стимулировало развитие музыкальной жизни в стране. На совещании в ЦК Шебалин, директор Московской консерватории, знаменитый композитор, попытался немного заступиться за Шостаковича. И при этом стал жаловаться, что крыша прохудилась в консерватории, нот и книг в библиотеке нет.

Так вот. В результате: не только ударили по Шостаковичу и Прокофьеву, но и починили крышу. И в десять (не менее) раз была расширена издательская деятельность. Под лозунгом «Музыку — в массы, музыку — в народ» в каждой филармонии были организованы лекционные бригады, и потрудись в «глубинку» ездить, рассказывать — как понимать музыку, что такое «Могучая кучка», чем славен Чайковский… Размах концертной жизни после войны был невероятный. Вернувшиеся с войны и вступающие в жизнь молодые люди очень тянулись к знаниям и культуре. Музыкальные лектории были переполнены. В Первомайском саду, в Киеве, на открытой площадке давались по вечерам бесплатные симфонические концерты, которыми дирижировал преимущественно Натан Рахлин, но также и заезжие музыканты. Звучали новые произведения украинских композиторов. Обязательно выступал лектор-музыковед. Будучи студентом четвёртого курса, из-за нехватки лекторов я тоже выступал с симфоническим оркестром в Первомайском саду. И, представьте, люди занимали скамейки с четырех часов дня. А в семь, когда начинался концерт, всё было окружено толпой.

— Но в своих выступлениях, статьях, лекциях вы всё-таки должны были соблюдать «линию партии»?

— Да, повторяю, я «боролся с формализмом». В статьях должен был это делать, но, как я уже упоминал, искренне думал, что нужно бороться с буржуазной культурой и буржуазным формализмом. Я тогда говорил совершенно искренне. Просто тогда было отвлечённое: «нужно бороться». Сейчас понимаю, что нужны были другие методы, не те, которыми пользовались раньше…

«Порядочность заставляла выступать против несправедливости»

— Работая консультантом ЦК КПУ, я старался поддерживать то, что считал талантливым.

Однажды без согласований позвонил в филармонию и сказал, что «есть мнение» исполнить Третью симфонию Лятошинского. А она была запрещена и объявлена формалистической. Потом позвонил композитору: «Борис Николаевич, это Малышев из ЦК. Нам бы очень хотелось, чтобы прозвучала ваша симфония, говорят, вы сделали вторую редакцию».

Он подтвердил это, но добавил, что первое исполнение доверил Мравинскому в Ленинграде…

Вот эта линия моей «борьбы с формализмом» совпадает с последующей ситуацией, когда я стал ну просто оголтелым, невоздержанным защитником наших «авангардистов» — Сильвестрова, Грабовского и других, за что у меня были всякие неприятности.

При мне, когда я руководил издательством «Музична Украïна», впервые были напечатаны сочинения Сильвестрова. Удалось издать симфонические произведения Веберна, причем, оформленные в изящнейшей партитурке. Тут немного повезло. Машинистка сделала опечатку и получилось — Вебер. А в комитете по печати композитора Вебера от Веберна не различали. А вот книгу Шенберга из плана издательства вычеркнули; «продал» меня музыковед Михайлов, который в «Вечернем Киеве» написал заметку «Чем занимается наше музыкальное издательство?»

— А как произошла ваша внутренняя переоценка ценностей? Ведь вы сперва боролись с «формалистами», а потом вдруг стали их защитником…

— Никакой переоценки не было. Чувство порядочности заставляло меня выступать против несправедливости. Мне не нравились первые произведения Грабовского, те, где нужно было петь с зажатым носом или ударяя себя в грудь кулаком. Я отрицаю это и сейчас. Но я не мог согласиться с тем, что его травят, и выступал в его защиту.

Сильвестрову я написал положительный отзыв с просьбой принять его в члены Союза композиторов. Я оговаривался, что не всё понимаю в его музыке, но считаю талантливым человеком. И его приняли. Правда, потом исключили. Я был единственным, кто голосовал против исключения. Но друзья Сильвестрова, которых я тоже поддерживал, повели себе не очень правильно. Они демонстративно вышли из зала, сорвав выступление Григория Ширмы, гостя из Белоруссии. Ширма плёл страшную околесицу о чехах, которые писали ноты «головками в Западную Европу» (а это происходило в начале 1970-х, когда свежа была еще реакция на события в Чехословакии). Услышав это, ребята закричали: «Хватит, довольно!», встали и ушли. Я пытался их защитить, убеждал на заседании партгруппы Союза композиторов: «Поймите, их всего несколько человек. Они же против вас как Моськи, а вы же слоны, зубры. Смешно, когда Моська лает на слона, но ещё смешнее, когда стадо слонов собирается, чтобы обсудить, как расправиться с Моськой». Но партгруппа проголосовала за исключение, и Малышев обязан был подчиниться решению большинства. Я подчинился…

«Я считал, что человек живёт для общества»

— Чтобы правильно оценить моё положение в ЦК, вы должны понять две вещи.

Во-первых, меня взяли на работу, не спрашивая моего мнения. Во-вторых, мне дали квартиру. А потом, работа новая и необычная, и она сперва увлекала. Но уже через года два-три я подал заявление с просьбой освободить меня от этой должности, мотивируя тем, что работа в партаппарате не совпадает с моим стремлением быть профессиональным музыковедом. Это заявление не приняли. Более того, меня вызвал к себе знаменитый Поликарпов, завотделом ЦК КПСС. В Москве я узнал, что меня хотят взять в аппарат ЦК КПСС. Я вернулся в Киев и рассказал об этом Червоненко.

— Ну и что ты решил? — спросил он.

— Наверное, поеду. Здесь и квартиры у меня приличной нет. В коммуналке — постоянные споры, мордобои, вот недавно собака соседа покусала. Ну что же это за жизнь для партийного работника? Там хоть жить приличнее буду. К тому же я москвич.

— Нет, ты подумай. Ты нам нужен. Мы тебя не отпустим. А квартиру получишь.

Через два дня меня вызвали в квартирное управление. И вскоре я получил квартиру на площади Толстого, в доме ЦК. Пришлось ее отрабатывать…

А вообще, я отказывался от переезда в Москву раз пять-шесть. Мне предлагали должности инструктора ЦК КПСС, редактора Всесоюзного радио или главного редактора Всесоюзного телевидения, главного редактора журнала «Советская музыка», «Музыкальной жизни»…

— Что же заставляло вас отказываться от таких заманчивых предложений?

— Во-первых — семья, так как жене не всегда предлагали работу, а это тормозило.

Хотя не это главное.

Я всегда трезво взвешивал обстановку: что я смогу сделать? Я был очень честным, работящим человеком, который считал (и считает), что человек живёт для общества и о себе не должен заботиться. Я никогда ничего не наживал, у меня никогда ничего не было. Я до 80 процентов работы делал бесплатно. Мне важен был результат.

Вот, например, как было, когда приглашали на телевидение, в Останкино. Я беседовал там со многими людьми, и оказалось, что среди них нет ни одного музыканта и, более того, ни одного более или менее интеллигентного человека. Зато там был секретарь парткомитета, который первым делом попросил показать партбилет:

— Лучшая биография — это членские взносы, — считал он. — Посмотришь, сколько платил человек, и ясно, как он жил, как работал.

Меня это оттолкнуло. Я понял, что сломаю себе шею, чувствовал, что не впишусь в эти московские интриги.

Здесь же, в Украине, многие меня любили и поддерживали.

Правда, были и другие, такие, например, как Платон Майборода, который кричал, замахиваясь на меня графином: «Всё равно мы тебя уберём с Украины! Не жить тебе здесь!». Но и они хотя бы меня уважали.

А вот его брат, Георгий Илларионович Майборода, очень любил приходить и сидеть у меня дома. Хотя мы с ним постоянно спорили. Я уже был на гораздо более прогрессивных позициях и в музыке исповедовал современный стиль, хотя и не авангардистский. А он же не шёл дальше Рахманинова, Глазунова…

Еще был такой момент, как взаимоотношения с Москвой. Я был промосковски настроенным и всё, что делал в Союзе композиторов, всегда делал в тесном общении с московскими коллегами. Они, кстати, помогали организовать первое музыкальное издательство в Украине. Первоначально была идея, что это будет филиал научного издательства «Советский композитор». Провели в Союзе композиторов Украины общее собрание, приняли такое решение. Даже начальство сперва не возражало. Но Георгий Майборода вместо того, чтобы прийти на собрание, помчался в Совет Министров и быстро согласовал там решение о создании республиканского издательства — чтобы не зависеть от Москвы. Из-за чего мы потеряли ставки, категорию, безграничные фонды бумаги. А сейчас, между прочим, это издательство было бы собственностью Союза композиторов Украины…

«Была у меня раздвоенность…»

— Как вы восприняли ХХ съезд КПСС и знаменитую речь Хрущева, разоблачавшую Сталина?

— У нас «десталинизация» стала ощутимой только в 1956 году. В московском журнале «Советская музыка» появилась статья Шостаковича и Виноградова о симфонической музыке в братских республиках. Там был огромный раздел, посвящённый украинской симфонической музыке. Они разделали её под орех: за иждивенческое отношение к народной песне, отсутствие подлинного профессионализма. Делался вывод: украинская музыка топчется на месте, академические догмы не дают ей развиваться. Наши композиторы, конечно, обиделись. Хотя все было подмечено правильно. Глеб Павлович Таранов (доктор искусствоведения, профессор, композитор, заместитель председателя правления Союза композиторов по инструментальной музыке) на одном из пленумов выступил с докладом, где резко ставил вопрос как раз об этом — иждивенческом отношении к народной песне, отсутствии творческого начала. Началось брожение, и уже где-то в 1957 году даже Николай Максимович Гордейчук, апостол национального консерватизма, написал статью «За творческую индивидуальность композитора» и резко изменил своё отношение к Лятошинскому, о котором раньше вообще не упоминал. А тут вдруг стал апологетом Лятошинского и везде пропагандировал его творчество.

ХХ съезд непосредственно сказался на содержании украинской музыки. Началось ее обновление с творческой, композиторской молодёжи. Причём это вовсе не была группка киевских «авангардистов». Умеренно, по-своему, но уже что-то делал в Одессе Александр Красотов. Во Львове — Мирослав Скорик. В Харькове — Виталий Губаренко. По-новому начали писать и некоторые «старые» композиторы. Я выступал в Москве, объяснял ситуацию, говорил, что обновление — это общее движение, а вовсе не молодёжное. Но меня почему-то обвинили в том, что я якобы вбиваю клин между стариками и молодёжью. А я, наоборот, их объединить хотел.

— В ЦК вы проработали всего четыре года. Что заставило вас уйти с такого престижного места?

— Когда Хрущёв объявил о сокращении советских вооружённых сил, начали сокращать всё, что возможно. В Одессе одним росчерком пера сократили школу музыкантских воспитанников, которая находилась в прекрасном здании с общежитием на 200 мест, классами, с шикарной библиотекой, инструментами, вывезенными из Германии. Воспитанников отправили по музвзводам; куда педагоги разбрелись, я не знаю. Кто забрал инструменты — тоже мне неизвестно.

И вот консультант ЦК КПУ Малышев, в это время страшно увлечённый Лейпцигским хором, логично рассудил: для того, чтобы процветала хоровая украинская культура, нужно училище с хором мальчиков, как в Ленинграде. И где его создавать, как не в Одессе, где трудятся такие мастера-хормейстеры, как Константин Пигров и Дмитрий Загрецкий? Началась работа. На личном обаянии я уговорил Колосову, завотделом школ ЦК КПУ, она дала согласие, позвонила министру, было подготовлено решение, расчёты — всё, что требуется. Я пробился к Гречухе, заместителю председателя Совета Министров, попал к нему на приём. Гречуха не возражал. И вот проходит несколько дней. Червоненко идет на Секретариат ЦК, где должны были принять решение о создании в Одессе хорового училища с интернатом. А ему говорят: в этом помещении уже находится средняя школа.

Как? Что? Оказывается, после того, что я был у Гречухи, ему позвонил зампред Одесского облисполкома, у которого жена была директором школы, и попросил это помещение под ее школу. Я так разволновался после этого, что вынужден был обратиться в поликлинику ЦК. Попал к консультанту, доктору наук, психологу Панченко. Он задал мне несколько вопросов, а у меня — истерика. В числе прочих был вопрос: «Как вы относитесь к руководству ЦК?»
Я сказал: «Нужно брать автомат и стрелять».

Он выдал диагноз: «С вами все ясно. Работать вам больше здесь нельзя. Идите в отпуск — и немедленно».

Я поехал в Сочи, через неделю сбежал оттуда и потом год писал заявления с просьбой освободить меня от работы. Но меня не отпускали.

Да, забыл сказать. Когда я узнал, что училища в Одессе не будет, то написал заявление в секретариат ЦК с требованием привлечь к партийной ответственности тов. Гречуху за антигосударственную деятельность. И опустил это письмо в почтовый ящик. Из особого сектора, где разбираются письма, звонит Вася Успенский: «Что у вас там за идиот появился, Мальшев? Заберите это письмо, я не дам ему ходу».

А когда меня освободили от работы в ЦК по состоянию здоровья, он вынул письмо из сейфа:

— Ну что, дать тебе, дураку, на память?

— Дай!

— Не получишь! Это письмо никто никогда не увидит!

Такая была у меня раздвоенность: искренняя преданность идее, искреннее стремление что-то делать и страшная неудовлетворенность все нарастающим кугутством…

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ.

После ухода из ЦК КПУ Ю. В. Малышев был ответственным секретарем правления Союза композиторов Украины, научным сотрудником Института искусствоведения, фольклора и этнографии АН УССР, главным редактором издательства «Музична Украïна». Преподавал в Киевской консерватории, а 1978 году перешел на работу в Одесскую консерваторию (ныне Национальную музыкальную академию). Защитил кандидатскую диссертацию, стал профессором. В его творческом багаже — несколько монографий, сотни статей и рецензий, десятки телепрограмм, не говоря уже об огромном количестве лекций, прочитанных в разных странах. Ю. Малышев первым из музыковедов Украины признал значимость т. н. «легкой музыки» — джаза и эстрады. «Партийное прошлое» не помешало ему быть человеком передовых взглядов.

ДЛЯ СПРАВКИ

Маленков Георгий Максимилианович — советский государственный и партийный деятель, председатель Совмина СССР (1953-1955 гг.).
Данькевич Константин Фёдорович — советский украинский композитор, народный артист СССР.
Мусоргский Модест Петрович — знаменитый русский композитор.
Стеценко Кирилл Григорьевич и Степовой Яков Степанович — украинские композиторы.
Корнейчук Александр Евдокимович — украинский советский писатель и политический деятель.
Василевская Ванда Львовна — польская и советская писательница, сценарист и общественный деятель.
Рыльский Максим Фадеевич — классик украинской поэзии XX века.
Ворошилов Климент Ефремович — советский военачальник, государственный и партийный деятель.
«Сумбур вместо музыки» — редакционная статья в газете «Правда» от 28 января 1936 года об опере Д. Д. Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». В статье опера Шостаковича подвергалась резкой критике за «антинародный», «формалистический» характер.
Обычно это выражение употребляется вне исторического контекста и означает беспорядок вместо разумного ведения дел.
Шебалин Виссарион Яковлевич — советский композитор, педагог.
Шостакович Дмитрий Дмитриевич — один из крупнейших композиторов XX века.
«Могучая кучка» — творческое содружество русских композиторов (1850-60-е годы).
Рахлин Натан Григорьевич — советский дирижёр, педагог.
Мравинский Евгений — знаменитый советский дирижер.
Лятошинский Борис, Майборода Платон и Георгий, Сильвестров Валентин, Грабовский Леонид, Скорик Мирослав, Красотов Александр, Губаренко Виталий — украинские композиторы.
Вебер Карл, Веберн Антон, Шенберг Арнольд — классики западноевропейской музыки.
Ширма Григорий — советский белорусский хоровой дирижёр, композитор, музыкально-общественный деятель.
Гордейчук Николай — украинский музыковед.
Пигров Константин, Загрецкий Дмитрий — дирижёры-хормейстеры и педагоги, работали в Одесской консерватории.
Гречуха Михаил — в 1954-1959 гг. первый заместитель Председателя Совета Министров УССР.
Червоненко Степан — в 1956-1959 гг. — секретарь ЦК КПУ.
8469

Комментировать: