Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -7 ... -6
ночью 0
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

Виктор Шендерович исполняет «арию попугая» и отвечает за текст

Суббота, 26 октября 2013, 20:40

Аркадий Ромм

Слово, 24.10.2013

Когда мы встретились с известным писателем, я рассказал ему об одесском журналисте, который в 90-е ушел из своей газеты еще и потому, что там не стали по политическим соображениям печатать рассказы Виктора Шендеровича. Карьера этого журналиста сложилась удачно - в других, более популярных изданиях.

- Насколько написанное вами может повлиять на конкретные судьбы? - спросил у собеседника.

- Я не Христос, чтобы судьбы менять. Это то, что советские диссиденты называли принципом вытянутой руки. До кого-то дотягиваешься, но никогда не знаешь до кого. Написал и отправил в мир. А потом кто-то прочел. Нам не дано предугадать.
До меня дотянулись многие, кто обо мне и не знал. Рос на текстах. Музыка, телепрограмма, иногда случайные, меняли мои представления. Возможно, до кого-то дотянулся и я. Но я не Ганди. И совершенно точно знаю: люди, которые хотят изменить массы, чаще всего опасны. В политике это приводит к удручающим последствиям.

- Да, примеров хватает. А теперь - о пьесе «Одесса у океана». Вы написали ее для известного актера. Почему же он ее не играл?

- Знаете, я впервые писал пьесу по заказу, по уже выбранному сюжету. Его предложил мне Геннадий Хазанов. По этому сюжету (одной бродвейской постановки) человек попадает под машину. Водителя приговаривают к исправительным работам. Американская пьеса уходит в свою сторону, а мы придумали, что пострадавший будет русским эмигрантом. Дальше придумалась девушка за рулем. И вышла совершенно другая пьеса для Геннадия Хазанова и его дочери, замечательной актрисы Алисы Хазановой. Однако не комедия, которую хотел артист. Тема, логика отношений вывели меня в мелодраму. Герои моей пьесы - евреи-эмигранты. Старик и девушка, вывезенная когда-то родителями в Америку. В пьесе, кстати, они из Харькова. Их одесское прошлое привнес ваш театр. И правильно сделал. Здесь у меня был успех.

- Почему был? Есть.

- Да, к моему удивлению. Пьеса уже три года идет, зал полон. Меня беспокоила «еврейскость» этой пьесы. Одно дело, когда замечательный Олег Школьник играет это в Одессе. И совсем другое дело - в ином городе. Я прилетел в Калининград, куда ваш театр пригласили на фестиваль. В зале - совсем другая публика. Но принимала, к моей радости, очень хорошо. Люди понимали, что речь - о встрече двух цивилизаций. Это про советскую Атлантиду, которая на наших глазах погружается в прошлое. Про последних ее людей.
Это тема моего поколения, у которого полжизни оттуда. От любви до ненависти один шаг. А отношения с той страной - классические отношения любовь-ненависть. Потому что ту страну нельзя не ненавидеть за реки крови и горы лжи. Но это наша единственная жизнь. Юрий Трифонов говорил, что история - многожильный провод, где все переплелось. И в наших душах все переплелось. ГУЛАГ и Гагарин, какой-нибудь Суслов и Утесов. Мерзость всей той идеологии и матч «Динамо» Киев и «Динамо» Тбилиси, который был матчем моего чемпионата. От этого никуда не деться. Все вместе. Вот и спектакль о любви-ненависти, об ощущении, с одной стороны, бездарной и ужасно прожитой жизни, а с другой стороны - единственной.

- Вы сказали, что в Одессе пьесу изменили. Как относитесь к поправкам?

- Нормально. По первой специальности я режиссер. И понимаю, что драматургическое произведение часто становится поводом для высказывания. Театр живое дело. Кстати, в этой пьесе помимо формальных изменений (Харьков - Одесса, «Тяжмаш» - «Январка», улица Коммунистическая - улица Франца Меринга) есть изменение более существенное. В конце спектакля Гольдинер стирает написанный на холодильнике номер телефона миссис Уотсон. Не позвонит ей никогда. Так в спектакле ушли от ситуации - «возможно, позвонит». Это родилось в театре на репетициях. При тонкой честной работе режиссера и актера. Я внес изменение в пьесу - они убедили меня.

- Вы сказали о своих выступлениях - «ария попугая». Почему назвали их этой фразой Иосифа Бродского?

- Еще любимая цитата - из Аристотеля: известная известно немногим. Вещи, которые я говорю, мне повторять довольно неловко. «Не укради» и «не убий» говорилось еще чаще. Но воруют и убивают. И значит, надо это повторять. Со ссылкой на авторство. Когда садишься перед микрофоном, стараешься, чтобы случайного не было. Конечно, повторяю довольно банальные вещи. Это - «ария попугая». Но, тем не менее, я отвечаю за текст.

- Улица может победить государственных руководителей? К примеру, в России?

- Может, когда на этой улице не тысячи, а сотни тысяч. Когда они настаивают на своем. Мы это видели и в Египте, и в Польше. Улица может победить администрацию, если организована и знает, чего она хочет. Но есть вопрос: кто этой улицей будет управлять? И в том же Египте, и в той же Ливии, и в той же Сирии мы видели, как это происходит. Может быть, очень драматично. Поэтому не хотелось бы, чтобы доходило до настоящей улицы.

- Говоря высоким слогом, вы положили жизнь на изменения. Однако их нет.

- Моя жизнь не лежит где-то неподвижно на что-то положенная. Я ее живу. Нет, нет, не чувствую себя какой-то жертвой. А изменения... Это же не выключатель, у которого включено-выключено. Так не бывает. И, слава Богу, что не бывает. Изменения происходят через людей, постепенно. Если какое-то количество людей меня читают, слушают - и думают, то я делаю свое дело не зря.
Как это потом конвертируется в исторический процесс? Господи, Боже мой, не наше дело. Это несоразмерные величины - исторический процесс и я. А изменения идут. Каждый день что-то меняется. Поэтому совершенно не чувствую себя пострадавшей стороной. Мне-то как раз повезло, потому что могу говорить. Меня устраивает список и моих друзей, и моих врагов. И я бы не хотел махнуться «баш на баш» Мне лестны оба списка. Хорошо, что они такие, а не наоборот.

- Сатира - лирический жанр?

- Абсолютно лирический. Замечательно сказал Фазиль Искандер: сатира - это оскорбленная любовь. Но непременно любовь. Искреннее, сильное чувство. И когда есть сильное чувство, тогда есть Свифт, Гоголь, Искандер, ранний Жванецкий. И с Лиходеевым согласен: «Вам кажется, что сатирик смеется, а он ревет белугой. Но устройство горла такое, что наружу этот вой выходит смехом». И это, конечно же, лирическое отличает сатиру от Comedy Club и прочих почтенных жанров.

- Говорят, вы машину не водите.

- Когда-то я получил права, но не научился водить. Была советская автошкола, где меня много оскорбляли, но ничему не научили. Был отцовский переделанный из «инвалидки» ручного управления «Запорожец». На нем я ездил несколько недель, весь в холодном поту. Понял, что это просто смертельно опасно и для меня, и для окружающих. Потом было телевидение, и какое-то время я ездил с шофером. А когда это закончилось, мне уже было около 50 лет. И я решил, что поздновато садиться за руль. Да и есть жена - хороший водитель.
Я ловлю машину на московской улице и получаю такую социологию, какую мне не даст ни один научный центр. Получаю температуру, нерв. Это очень полезная вещь. По крайней мере, для публициста. А для Гоголя важно оказаться в Риме, чтобы была дистанция. Значит, и в Рим иногда надо выехать.
5255

Комментировать: