Наша камера
на «Ланжероне»
Лобода Лобода
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -2 ... -1
вечером -2 ... -1
Курсы валют USD: 25.899
EUR: 27.561
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

Украина как пространство души

Вторник, 11 ноября 2014, 15:34

Игорь Сюндюков

День, 24-31.10.2014

Детство и родословная Леси Украинки

Многие из нас помнят замечательные слова Антуана де Сент-Экзюпери: «Откуда я? Я — из моего детства». Здесь кроется поистине общечеловеческая истина, и эта мысль справедлива независимо от того, идет речь о личностях исторического масштаба или о так называемом «рядовом» человеке (таким может стать и таким является любой индивидуум с ограниченной, убогой системой ценностей, независимо от «социального статуса»!). Можно сказать, что действительно счастливое, хотя бы полноценное детство является непременным условием счастья каждой личности, тем солнцем, вокруг которого вращается, сознательно или поневоле, вся последующая жизнь человека.

Среди великих украинцев в наибольшей степени подтверждает правильность такого сравнения детство Леси Украинки — да и вся последующая биография гениальной художницы слова. Но если образ детства как «Солнца», что освещает весь жизненный человеческий путь, имеет определенные основания, то вспомним и то, что солнечный свет является результатом (итогом, «конечным продуктом») очень сложных, недоступных для «невооруженного» глаза исследователя процессов — причем колоссально длительных во времени. Если угодно, речь идет о многовековых «энергетических» реакциях, в чем-то, может, подобных тем, которые происходят в нашей Звезде. Этими «энергетическими» реакциями в нашем случае, если говорить о Ларисе Петровне Косач, были предки Леси, была ее родословная (зеркало, в котором очень четко отразилась драматичная, жестокая история Восточной Европы ХV-ХVIII веков), идеалы которой, образы которой сознательно или подсознательно влияли на пространство души Леси — на Украину — и определяли ее судьбу. Поэтому сначала поговорим о предках.

Кого только не было среди пращуров Леси — и в роду Косачей (отцовская ветвь), и в роду Драгомановых (ветвь матери)! Декабрист-юнкер и балканский (боснийский) властительный герцог, польский шляхтич и достаточно успешные представители казацкой старшины, переводчик (эмигрант из Греции) при Войске Запорожском во времена Богдана Хмельницкого и «успешные», хозяйственные помещики на украинских землях. Не было в этих семьях только рабов! Юрий Косач, сын младшего брата Леси Украинки Николая и его жены Натальи Дробыш, известный общественный деятель украинской диаспоры, писатель, издатель, писал о предках Леси так: «Следовательно, не одинока она, крупнейшая поэтесса Украины: за ней гроздь рыцарей, которые смотрят сурово с портретных рам, в парчовых жупанах, в кунтушах и в литых панцирях рыцарских гетманов Полуботка и Апостола, за ней гроздь воинов с пудовыми косами и эполетами, моряков с десницей на кортике, бравых конников-рубак, за ней целая гроздь ветреных, шершавых, но честных кавалеров и джентльменов украинских. А иногда мелькнет среди них лукавых профиль псевдоклассического поэта Лобисевича и провинциального литератора Псела… Меч и перо, два символа рода Косачей, рода военных и литераторов».

Юрий Косач обстоятельно и профессионально много лет изучал историю семей Косачей и Драгомановых. И он нашел меткую, «снайперскую» формулу: «честные кавалеры и джентльмены украинские»! Речь идет о той же украинской шляхте, которая много десятилетий была носителем идей национальной суверенности, рыцарства и чести (конечно, с поправкой на то, как все это воспринималось в те далекие времена), той шляхте, русификация или уничтожение которой нанесла колоссальный вред делу украинской свободы и нашей государственности. Однако эти «джентльмены украинские» прошли времена застенков Петра и подкупа Екатерины (не только грубо — деньгами и землей, но и «дарственными», и «жалованными грамотами» дворянству!) — чтобы остаться рыцарями, для которых рабство или верноподданичество (хотя они служили польским королям или петербуржским властителям, но: «Служить бы рад, прислуживаться тошно!»), равно как и рабский стон, рабские слезы были наибольшим позором. Вот почему то мировосприятие, которое произвели в себе обе «ветви» предков Леси, является животворным и для нас сегодня, через 100 лет после смерти гениальной Украинки. Вот почему это — не только предмет абстрактных исторических «студий».

РОД КОСАЧЕЙ

Все исследователи (а об истории этой семьи писали Юрий Косач и Ольга Косач-Кривинюк, А. Лазаревский и М. Мороз, в более близкие к нам времена — А. Костенко и М. Кармазина) соглашаются с тем, что эта семья, история которой достигает глубины веков, имеет корни в Герцеговине на Балканах; там еще в ХІV ст. жили люди с фамилией Косач. Рассказывают, что во времена распада королевства Тврдка Первого (начало ХV ст.) уважаемый уже тогда род воинов Косачей смог сохранить за собой округ Захулмья. Позже, в 1444 году, властелин Захулмья Стефан Косач был удостоен немецким императором Фридрихом титул герцога, для себя и своей семьи, и именно с тех пор весь его округ стали называть «Герцеговиной» (ныне эта территория, вместе с Боснией, является составляющей государственного образования сербов, хорватов и мусульман). Вскоре Герцеговина была завоевана турками — османами и вошла в состав их новосозданной империи.

А вот Юрий Косач (журнал «Наши дни», Львов, 1943 г.) утверждал, что происхождение рода Косачей — сербское и одним из первых славных воинов-рыцарей этого роде был князь Степан Косач, который погиб в 1389 году как герой в знаменитой битве на Косовом поле; о нем, по словам Ю. Косача, «до сих пор поют песни в Черногории». Как бы то ни было, захват этих южнославянских земель турками оставлял местным христианским жителям (как и дворянам, воинам, священникам) не очень богатый выбор: принять ислам, эмигрировать или быть казненными. Косачи выбрали второй вариант.

Хроника сохранила имя Петра Косача — польской короны шляхтича — который отличился службой в войске короля Яна Собеского и, по некоторым сведениям, активно участвовал в битвах против турок под Хотином (1673 г.) и под Веной (1683 г.), а затем перебрался в Украину, где стал сотником Стародубского полка на Черниговщине (ныне Стародуб — это Брянская область России). Сын Петра и его внук служили там же. А некоторые историки вспоминают и о том, что еще в начале ХVII ст. потомки того знаменитого Степана Косача перебрались на вольное Запорожье, и в реестре казаков с начала восстания под руководством Богдана Хмельницкого уже упоминаются три Косача. Кроме Петра Косача и его потомков, которые несли военную службу на порубежье с Московским государством, источники первой половины и середины ХVIIІ ст. вспоминают еще многих других представителей этого рода — сотников, бунчуковых товарищей, есаулов, полковых писарей, которые «находились в своих дворах» в Стародубе, Мглине, Погари, Лизогубовке, Бобках, Борках (это все — крайний север Украины).

Исследовательница жизни и творчества Леси Украинки Мария Кармазина пишет: «Предки Леси на протяжении ХVIIІ ст. прикупали землю, села, суетились, хозяйничали, судились, тягались за чуприны, активно участвовали в общественной жизни и имели почет и уважение. Они достигали почтенных чинов на службе, настойчиво обогащались, добросовестно исполняли возложенные на них служебные обязанности, принимали участие в походах, которые осуществляло российское правительство и куда мобилизовалось украинское казачество. Через брачные узы Косачи породнились с разными известными родами Черниговщины: Скоропадскими, Ракушками-Романовскими, Валькевичами, Дублянскими, Лишнями, Плишками, Родзянками, Рубцами, Рославцами».

Прадед Леси, Григорий (родился в 1764 году) поселился в местечке Мглин (теперь — Брянская область РФ, а в то время — крайний север казацкой Черниговщины). Этот Григорий Матвеевич Косач был сыном Матвея Косача (1740 года рождения), губернского секретаря, и перенял именно эту отцову «службу». Лесин дед, Антон Григорьевич Косач (появился на свет в 1814 году), жил тоже в Мглине, как вспоминали о нем, был человеком умным от природы, добрым, честным и одновременно ужасно вспыльчивым. От его брака с Марией Чернявской (1841 г.) родилось семеро детей; старшим среди них был будущий отец великой поэтессы — Петр Косач. Семья была, как видим, достаточно большой, а имение — совсем небольшим (к тому же в ноябре 1848 г. умирает мать маленького Петра). Поэтому дети, как только подросли, должны были пробивать себе дорогу собственными силами. Петр Косач смог получить неплохое образование, сначала — пансион в Мглине, впоследствии — Черниговская гимназия, позже — Петербуржский университет, но за активное участие в студенческом движении должен был его оставить и перевестись в Киевский университет им. Святого Владимира, где изучал юриспруденцию. По окончании университета Петр был «причислен» к Министерству юстиции, работал в Киевской палате криминального суда кандидатом на должность судебного следователя, вскоре был утвержден «в степени кандидата законоведения», а через несколько месяцев (1865 г.) был переведен на службу в канцелярию Киевского губернатора. И в августе 1866 года молодой Косач был утвержден на должности главы Новоград-Волынского мирового съезда; в круг его обязанностей входило: регулировать земельные и имущественные споры на селе, устанавливать или пересматривать, в случае необходимости, выкупную плату за землю, справедливо решать конфликты между крестьянами и помещиками. Человек честный и совестливый, Петр Антонович получил себе искреннее уважение во всей округе.

И после получения должности в Новограде-Волынском (старое название города — Звягель) Лесин отец часто бывал в Киеве. Не только по служебным делам, но и (как он говорил знакомым), чтобы навестить друзей из Старого (Киевского) Общества: Михаила Старицкого, Николая Лысенко, Павла Житецкого, Владимира Антоновича, Михаила Драгоманова. Однако, говоря откровенно, основная причина здесь была другая, неполитическая: молодой Петр Косач познакомился с юной, 17-летней сестрой Михаила Драгоманова Ольгой и влюбился в нее. Девушка ответила взаимностью. Вскоре, 28 августа 1868 года, в церкви села Пирогова близ Киева Петр Косач и Ольга Драгоманова обвенчались. Через два с половиной года, 13 февраля 1871, в Звягеле, в доме «старого пана Окружка», у молодых супругов родилась девочка, названная Ларисой, по-домашнему Лесей.

РОД ДРАГОМАНОВЫХ

Никто из историков не отрицает того, что корни этого рода — греческие; это подтверждается и семейными сказаниями. Так, рассказывали, что в первой половине ХVII века судьба привела в Украину некоего «пришельца из Греции» — человека молодого, храброго и образованного. Мать Леси, Олена Пчилка, вспоминая о своем брате Михаиле и об истории своих предков в целом, писала так: «В нашей драгомановской семье сохранилась память о том, что предок нашего рода был пришелец из Греччины, по национальному происхождению грек; служил он драгоманом при гетманском правительстве, при гетмане Богдане Хмельницком в Чигирине. Как известно, слово «драгоман» и в нашем языке издавна имело значение названия общего, а не имени собственного; слово это по своему начальному содержанию значит — переводчик; возможно, что означало оно вообще название какого-то правительственного чиновника при чужеземном государстве; а так как и украинское правительство имело разные взаимоотношения с правительствами чужеземными, то и при правительстве гетманском были драгоманы — переводчики или вообще люди, причастные к какой-то миссии, посольству… чиновники для дел дипломатических. Через какое-то время название это могло стать и именем собственным, как произошло с фамилией рода драгомановского, наподобие Коваль, Коваленко, Ковальчук, Кобзарь, Кобзаренко и т. д.».

Дальнейшая история рода, который дал миру выдающегося мыслителя, первого украинского политолога Михаила Драгоманова, лаконично говоря, была такой. Лесин прапрадед, Стефан Драгоман, «значковый товарищ» (на более современном языке прапорщик, говоря условно), в 1756 году, «яко человек зауный и достойный», был избран переяславским старшиной (между прочим он еще писал свое имя и фамилию греческими буквами), а вскоре, по приглашению тогдашнего гетмана Кирилла Разумовского, переехал в Гадяч на Полтавщине, где женился на дочке казацкого чиновника, военного обозного Колодяжинского (по другим сведениями, в брак вступил тогда не Стефан Драгоман, а его сын, Яким, или, «по-московскому», Аким). Как бы там ни было в действительности, Драгомановы унаследовали от Колодяжинских земельное имение и обширную усадьбу при селе Будищи Монастырские. Эти земли и стали, собственно, «родовым гнездом» Драгомановых на долгие десятилетия. В жизни Ларисы Косач это гнездо тоже оставит неизгладимый след.

Младшие дети Якима Драгоманова, Яков (1801 г. рождения) и Петр (Лесин дед по матери, на год младший Якова), поехали в Петербург учиться, а затем — служить. Петр решил стать юристом, а Яков — военным. Яков Драгоманов был фигурой незаурядной, принадлежал к декабристскому движению (к «Обществу объединенных славян»), был заточен в Петропавловскую крепость, а затем — заслан на Север, в Староингерманландский полк (кто-то из исследователей подметил: у рода Косачей и Драгомановых чем ближе к Лесе — тем больше бунтарей), писал душевные, искренние стихотворения на русском языке:

«Здесь хлеб мне насущный,
как яд, нездоров;
Здесь воздух чужой не навеет
прохлады,
Здесь волю купи и дыханье купи -
Я чахну, прикован, как пес,
на цепи».
 
Его жизнь не была долгой — только 38 лет.

Что же касается младшего брата Якова Петра Драгоманова, то он получил хорошее образование, знал несколько иностранных языков, тоже печатал, как и брат, стихотворения и рассказы на русском в разных журналах, служил юристом при военном министерстве, но в 1838 году вернулся на Полтавщину и женился на дочери помещика Ивана Цяцьки, своего соседа — Елизавете (по линии матери — из семьи гадячских помещиков Стишевских). Дети от этого брака крепко вошли в историю украинской культуры — сын Михаил Петрович Драгоманов и дочь Ольга Драгоманова, в будущем — известная писательница, общественный деятель, публицист, писавшая под псевдонимом Олена Пчилка. Избранница и жена Петра Косача. Мать великой нашей Леси. Кстати, перед наследием и памятью этой удивительной женщины наша гуманитарная наука в неоплатном долгу: издана только крайне небольшая часть ее произведений, статьи, письма, театральные рецензии не систематизированы, не проработаны, даже не найдены. А речь ведь идет о той, кто в большой степени (хотя в любом случае нельзя забывать и о роли отца, Петра Антоновича) сделала все, чтобы дочь Лариса стала украинкой сердцем и духом. Впоследствии -гениальной поэтессой.

И здесь мы вплотную, читатель (вы уже знакомы с предками и родословной Леси), подходим к вопросу: как же эти два рода, Косачей и Драгомановых, где была кровь не только украинская (и даже, может, не столько!), но боснийско-сербская, греческая, весьма возможно, польская, объединившись, дали миру ту, чьим духовным пространством, мгновенным «воздухом» была Украина (взятая, и это главное, никоим образом не в хуторянско-«шароварном», а во всемирно-историческом контексте)? Как это случилось? Ответ — в детстве Леси.

Подруга Леси, Людмила Старицкая-Черняховская, дочь великого украинского писателя, в 73-летнем возрасте зверски уничтоженная большевиками, вспоминая свое и Лесино детство, писала так: «Наше поколение — исключительное поколение: мы были первыми украинскими детьми. Не теми детьми, которые вырастают в селе, в родной сфере стихийными украинцами, — мы были детьми городскими, которых родители воспитывали впервые среди враждебных обстоятельств сознательными украинцами с пеленок». Отношение людей, именовавших себя «русскими интеллигентами», к детям, которые воспитывались и разговаривали по-украински, с болью признавалась Людмила Старицкая, «в лучшем случае» было насмешливым, словно к «блаженненьким» — дурачкам». Ответом на желание детей-дворян разговаривать на родном украинском языке были «глумление, насмешка, презрение». И — горькое резюме пани Людмилы: «О, много пришлось принять нашим маленьким сердцам горьких обид, незабываемых… Мы были первыми, у нас не было маленьких предшественников».

Задача этих коротких строк — не пересказывать более-менее известный (есть в учебниках) набор фактов, событий, имен, связанных с детством Леси Украинки — Ларисы Косач. С нашей точки зрения, интереснее другое: что побуждало родителей Леси (прежде всего ее мать) продуманно, системно и сознательно воспитывать своих пятерых детей (не только Лесю, хотя очевидно было родителям, что именно этот ребенок исключительно одарен Богом) в украинском духе? Несмотря на все тернии, все трудности, все преграды. Ведь это было не только морально сложно, о чем вспоминала Людмила Старицкая, но и технически непросто (какие там печатные украинские учебники — родителям и наставникам все приходилось писать буквально от руки!), даже больше, политически опасно.

Не будем забывать: Леся родилась через восемь лет после издания тайного Валуевского циркуляра, который провозглашал: «никакого особого малороссийского языка никогда не было, нет и быть не может». Девочке исполнилось пять лет, когда царь Александр ІІ подписал Эмский указ, согласно которому запрещались печатание оригинальных и переводных текстов на украинском языке, а также театральные представления, публичные декламации и изучение каких-либо школьных дисциплин на украинском языке. Ввозить в Российскую империю из-за границы украиноязычные произведения тоже не разрешалось. Художественные произведения должны были печататься «ярыжкой» — русской прописью. До какого абсурда (чтобы не сказать — циничного идиотизма) доходило имперско-шовинистическое издевательство над украинцами, рассказала в своих воспоминаниях Олена Пчилка. По ее свидетельствам, украинские народные песни во время публичных выступлений, концертов приходилось исполнять… на французском (если, конечно, удавалось найти приличный перевод).

Она же, Лесина мама, оставила нам объяснение, почему же, собственно, так стремительно, непреодолимо стремилась видеть своих детей украинцами — не малороссами. Вот что писала Ольга Драгоманова, вспоминая свои детские годы: «В гостях, при гостях, вообще с чужими надо было говорить по-московски, даже с таким обществом маленьким, как и мы сами… Казалось нам, что, возможно, те Гриши или Анюты не могут хорошо говорить по-нашему, возможно, им так неудобно было. Зачем же их связывать! Это такая якобы доброта, деликатность к чужим из руки ребенка украинского; а между тем ребенок чужой никогда не хочет проявить такую же деликатность к ребенку нашему, не хочет уступать ему своим… Так начинается с лет малых, так ведется и дальше, и, напоследок, язык украинский остается с той деликатностью в стороне, а в дальнейшем и совсем из обихода выходит. Отбудешь, бывало, гостей… да и снова окажешься в своем домашнем окружении или побежишь себе под гору со своим обычным обществом, с детьми своих дворовых (это — дворянская дочь, как и брат ее, Михаил Драгоманов; на это стоит обратить внимание. — И.С.); отряхнешься от этого принудительного течения — и так свободно, утешительно чувствуешь себя!»

Интересно, что Ольга Драгоманова писала письма своей матери, пани Елизавете, Лесиной бабушке, на русском языке. Однако первые же письма совсем маленькой пятилетней Леси к дяде Михаилу — уже написаны естественно, как дыхание, как воздух, на украинском («були у нас ужачі яйця; ми хотіли, щоб вони вивелись, та закопати в землю, та нічого не зробили»; «Я дуже скучила за вами всіми»; «Мене перезвали в Лесю (а раньше была «Лосей». — И.С.). Мама купить мікроскоп»; «завтра мої роковини народження і мені мама щось подарує»; «Ми ходили гулять і ліпили баби»; «Мені дуже хочеться, що Ви до мене написали, бо я до вас написала»). Обычная, очаровательная, наивная девушка? Да, но крошечные искорки Божьего огня уже слышны.

Олена Пчилка вспоминала об общении с соседкой, которая жила рядом с Косачами в период их пребывания в Луцке (с весны 1879 года): «Она, соседка, выражала свое большое удивление от первого знакомства с нашей семьей. Говорила она: «Как-то минувшей весной проходила я мимо вашего дома. Я еще не знала ваших детей. Вижу, в садике прохаживаются двое деток в украинском наряде (Леся и ее брат Михась. — И.С.), девочка-волынянка и мальчик, остриженный словно по-простому и тоже в волынской свите, вышитой на волынский же манер. Это меня удивило. Я стала прислушивались, что те дети говорят между собой. Когда это девочка обратилась к мальчику: «Чуєш, як півень співає?». Что это такое? Говорят тоже по-хлопски? На воротах стояла девушка-служанка. Я, удивляясь, спросила у нее: «Чиї це діти?» — «Наші, — сказала она. — Це діти предсідателя». Я еще больше удивилась». Добавим только, что лет через тридцать Леся, уже великий художник, воспоминания об этом случае прочитала и, с присущей ей неповторимой иронией, сказала: «Если бы я знала, что «попаду в историю» таким вот образом, то выбрала бы тему для разговора с Михасем более романтичную, чем тот прозаичный петух…»

А еще — воспитание историей. Стихотворения Шевченко о казацких героях, путешествие вместе с братом (Лесе было лет девять) на поле Берестецкой битвы 1651 года; мать рассказала обоим детям о кровавой трагедии тех далеких июньских дней, о несокрушимости духа украинских рыцарей (это поражало даже врагов — ни один не согласился с предложением сложить оружие и сдаться в плен в обмен на сохранение жизни), об отступничестве крымского хана, который внезапно оставил поле боя, о том, что значит поражение и как добывается победа. Этот рассказ Леся запомнила на всю жизнь. Как и ответ седовласого волынского крестьянина, который встретил молодую «пани» Ольгу Драгоманову с детьми по дороге близ поля битвы и на вопрос, как ему живется, ответил так: «Трудно пахать на костях!»

А еще — народные песни, обряды, обычаи. Уже взрослая Леся призналась: «Я воспитана на фольклоре, как англичанин на Библии». Веснянки, купальские забавы, нимфы и другие сказочные волшебные существа (как интересно было слушать мамины рассказы о них во время прогулок по волынским лесам и селам — вот где истоки «Лісової пісні»!), рождественские колядки. Родственница Косачей вспоминала: «Леся пела уже немножко со мной и мамой свои украинские песни. И песни эти я тоже еще помню, песни местные, песни другие, как те, что пела на Полтавщине: «Виступцем тихо йду», «Бувайте здорові, шляхи та пороги», а дальше «Звягельські люди». Вот так-то сидит маленькая Леся, держит веночек и поет с нами тихим голосом. А вокруг волшебный летний украинский вечер, на краю леса тихо угасает огонь…

Но это еще не все! Это — половина дела — вспомним призыв Шевченко «і чужому навчатися, і свого не цуратися». Очень важно отметить, что Леся с самого начала была не только погружена в украинское духовное народное пространство, но и свободно ориентировалась в мировой культуре, легко «плавая» в этом Океане. И еще показательно: все Лесины братья и сестры окончили гимназию, высшие учебные заведения. Только Лариса Косач самостоятельно, практически без посторонней помощи получила блестящее образование, удивляя впоследствии своей утонченной эрудицией всех, кто общался с ней (да, были занятия с репетиторами, организованные отцом, прекрасным педагогом и широко образованным человеком, но основное — Лесина заслуга, ее победа). Источником знаний были почти исключительно книги, книги, книги — не университетские профессора. И понятно почему — смертельная болезнь, туберкулез костей, поразившая 10-летнюю Лесю зимой 1881 года, не оставляла другого выбора. А за системностью образования и чтения следили родители.

Это гармоничное сочетание абсолютно органической украинскости и «вписанности» в мировой духовный контекст (история, искусство, политика) безгранично много значило для становления гения Леси. Оно исключало какую-либо провинциальность, хуторянство, «малороссийскую» этнографическую шароварщину — все то «неугрожающее» для империи, что она в итоге согласна еще была терпеть. Для понимания того, как, собственно, воспитывались дети Косачей, интересно посмотреть на домик в селе Колодяжном на Волыни, где эта семья жила с 1882 года. Внутри — никаких роскошеств. Простые комнаты. На полу — две-три дорожки с украинским орнаментом. В уголке, под пальмой, диван, рядом — столик, покрытый вышитой скатертью. На стенах — семейные портреты. Напротив входных дверей — портрет Шевченко, украшенный рушником и венком из ветвей дуба. Под стенкой, справа от входа, огромная книжная полка с терракотовыми бюстами Аристотеля, Сократа и Данте.

Школьный, заеложенный штамп — «с детства Леся много болела, но, будучи мужественной девочкой, рано научилась преодолевать боль». А вот конкретика, которая создает реальную картину: письмо ее к бабушке зимой 1883 года, когда все больше становилось ясно, что необходимо делать тяжелую операцию, — Леся пишет о том, что у нее до сих пор болит левая рука, так, что ничего невозможно сделать: ни вышивать, ни играть, ни что-нибудь держать в руке, и именно поэтому ее почерк такой «ломаный», некрасивый. Раньше она была совсем слабенькой, а теперь чувствует себя якобы лучше, однако «никогда не бывает совсем здоровой», потому что рука всегда болит, ежедневно. Раньше Леся смазывала руку йодом и окунала ее в соленую воду. Но после этого сильно повреждается кожа на руке, и как, пишет Леся, она прекратила это делать.

Диагноз беспощадный — у 12-летней девочки туберкулез костей. В 1883 году, осенью — первая операция на руке (не последняя в жизни Леси). Лариса Петровна не любила слишком много говорить и писать о своих страданиях (только иронически вспоминала о том, что ведет «30-летнюю войну» с болезнью, болезнью неумолимой и, как, к сожалению, оказалось, неизлечимой: туберкулез впоследствии охватил уже ногу, а в последние годы Лесиной жизни поразил почки, что и привело к фатальному концу летом 1913 года). Однако поражает Лесина несокрушимость духа в борьбе с болезнью (здесь, похоже, даже слово «мужество» слабовато). И, возможно, еще в большей степени ее гордость — вероятно, именно она давала поэтессе силу держаться непокорно и прямо, смотреть на мир трезво и без иллюзий (черта, которая так нужна нам сегодня), презирать людей «с гибким позвоночником» и с полным правом заявлять: «Хто вам сказав, що я слабка?». Эти строки написаны живым человеком — не иконоподобной «співачкою досвітніх вогнів», как ее преподносило официальное советское литературоведение. И именно потому, что она была живым человеком, находим в ее письмах строки, от которых и сегодня становится жутко: Лариса Петровна со стоном признает, что сейчас она «не человек» (письмо к Михаилу Павлику, июнь 1899 года), что ее жизнь — жизнь в тени в «Дантовом аду, — с плачем и скрежетом зубовным» (письмо к брату Михаилу, ноябрь 1889 г.). Но незачем сетовать на судьбу, несмотря на то, что она, судьба, как писала Леся, не дала ничего… кроме пера в руке, а рукам не дала даже столько сил, чтобы всегда твердо держать перо, да и сказала: «Пиши». Люди тоже говорят: «Пиши» (письмо к Ольге Кобылянской, июль 1899 года).

Когда она значительно позже обнародовала знаменитые строки:

«Я на гору круту крем’яную
Буду камінь важкий підіймать
І, несучи вагу ту страшную,
Буду пісню веселу співать.
Я співатиму пісню дзвінкую,
Розганятиму розпач тяжкий, —
Може, сам на ту гору крутую
Підійметься мій камінь важкий»

(Contra spem spero)

— то здесь же, в письме к брату Михаилу, с трезвой иронией спросила: как ты думаешь, сдвинется? Вряд ли — не такой это камень. Однако, ясно понимая действительное состояние дел (не только свое личное — но и Украины!), Лариса Петровна Косач непрестанно придерживалась принципа: «Делай, что должен — и пусть будет, что будет». И в этом залог величия этой непобедимой духом поэтессы.

И прежде всего во впечатлениях детства Леси, в образе Украинского Мира, заложенного с детства в ее сознании, — истоки стального мужества гениального мастера слова, которая знала о чести своего рода, рода рыцарей, воинов, гордых людей, «рода украинских джентльменов», чудом сохраненных нашей трагической историей. Это ощущение гордости и чести давало Лесе чувство безграничного презрения к «народу рабов», чувство тщетности, неуместности слез (океана слез), которые проливали украинцы. Потому что бессилие — позорно; потому что

«Сліз таких вже вилито чимало,
Країна ціла може в них
втопитись;
Доволі вже їм литись, —
Що сльози там, де навіть
крові мало!»

Недаром эти строки любил и часто цитировал Олег Ольжич. Вот — связь времен.
6352

Комментировать: