Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас +7 ... +10
вечером +6 ... +7
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

Третий век загробной жизни барона Мюнхгаузена

Среда, 13 января 2016, 01:08

Вадим Перельмутер

Всемирные Одесские новости, № 2, 2015

Двухсотлетие со дня смерти «исторического» барона Карла Фридриха Иеронима фон Мюнхгаузена (1720-1797) почти совпало с завершением второго тысячелетия новой эры и дало весомый повод подвести своего рода итоги, поразмыслить об одном из самых удивительных феноменов в истории европейской культуры. И отсчет не от рождения, но именно от кончины здесь вполне оправдан. Это — момент, если угодно, окончательного превращения реально существовавшего человека в литературного, шире — в мифологического героя, «загробная» судьба которого — под стать историям, его прославившим при жизни.

Биография барона для XVIII века вовсе не уникальна. Люди нередко живут похоже друг на друга — и разница между ними обнаруживается лишь в том, как они пользуются плодами прожитого и пережитого.

Юношей Мюнхгаузен, будучи пажом в свите герцога Брауншвейгского, попал в загадочную, влекущую любознательных европейцев Россию — и надолго остался в ней.

Подобно многим своим соотечественникам, он искал не столько приключений, сколько светского успеха и служебной карьеры, тем более вероятных, что в России к иностранцам явно благоволили. Выдающегося успеха барон не добился, однако и неудачливым его не назовешь.

Двадцатичетырехлетним он командовал в Риге караулом, встречавшим княгиню Елизавету Анхальт-Цербстскую и ее дочь Софью Фредерику Августу, будущую императрицу Екатерину II. Затем участвовал в русско-турецкой войне, проявил себя храбрым воином и находчивым командиром. К тридцати годам дослужился до ротмистра — свидетельствующая об этом грамота, подписанная Елизаветой I, разумеется, сохранилась среди его бумаг.

Пожил в обеих российских столицах, поездил по городам и весям, благодаря живому и общительному нраву свел множество разнообразных знакомств. И не слишком преуспевший материально, но богатый впечатлениями, выйдя в отставку, возвратился в свой замок Боденвердер.

Вскоре среди ближних и дальних соседей распространилась слава о хозяине, щедро потчующем гостей добрым вином, отменной едой и занимательными рассказами о невероятных приключениях.

Без десятилетий российской жизни того Мюнхгаузена, которого узнали современники — и которого знаем мы, попросту не было бы.

В этой terra inсognita, в России, по мнению европейца, там не бывавшего, возможно всё, что невообразимо в Европе.

Спрос рождает предложение: Мюнхгаузен так и представлял Россию своим слушателям. Можно сказать, что он на свой лад знакомил с нею, гиперболизируя — и тем самым подчеркивая — ее особенности. Обильные снегопады — церковная колокольня, господствующая над окрестными строениями, от которой над снегом виднеется лишь кончик креста. Мороз, от которого даже звук замерзает в рожке ямщика. Безмерные пространства, которые можно преодолеть разве что с фантастической скоростью. И так далее.

Обманчиво-простодушные фантазии барона, если вглядеться и вдуматься, свидетельствуют и о знакомстве с немалочисленными «Записками» европейских путешественников по России, его предшественников. Мюнхгаузен как бы собирает воедино, почти до неузнаваемости преломляя собственным воображением, всё необычное, бросающееся в глаза европейцу, он словно выковыривает изюм из их булок: невероятности, которые были у них приправой, у него становятся блюдом.

При этом некоторые гиперболы в историях барона — не просто литературного, но, можно сказать, античного происхождения, о чем по сию пору не задумывались, вероятно, из-за демонстративной внелитературности Мюнхгаузена. Чем, например, замерзший в рожке звук или поглотивший колокольню сугроб так уж отличаются от описаний из «Скорби» Овидия, где дождь, не долетая до земли, превращается в подобные мраморным ледяные колонны, а вином торгуют, откалывая куски от глыб, заледеневших в форме кувшинов?

Овидий описывал римлянам юг современной Молдовы, Северное Причерноморье. Мюнхгаузен изображал Центральную Россию обывателям окрестностей Гамельна и Ганновера…

Увлекательные устные рассказы существуют во все времена, однако редко доходят до потомков, разве что едва различимым эхом.

Не то — с Мюнхгаузеном.

В восьмом номере берлинского журнала «Путеводитель для веселых людей» (Vademekum fur Lustige Leute) на 1781 год появилось шестнадцать рассказов, автор которых укрылся за аббревиатурой М-Н-5-Ы. А в девятом номере на 1783 год — еще два.

Сам барон взялся, наконец, за перо либо один из его слушателей — и, вероятно, не без согласия рассказчика — изложил услышанное, как сумел, впоследствии выяснить не удалось. Доподлинно известно лишь то, что Мюнхгаузен ни в какие споры об авторстве не вступал. Ни тогда, ни два года спустя, когда известный литератор и ученый Р.Э. Распе обработал, перестроил, дополнил и, переведя на английский, выпустил — под своим именем — в Лондоне книгу рассказов барона Мюнхгаузена.

Парадоксальное это появление немецкой книги сперва в Англии и по-английски оказало заметное влияние на ее дальнейшую судьбу. Английский читатель, уже знавший гениальную книгу Свифта, успевший сжиться с Гулливером и посопутствовать ему в необыкновенных путешествиях, был совершенно готов принять, признать, полюбить Мюнхгаузена. Немецкого барона, который, подобно Гулливеру, отправился в неведомое, где может встретиться — и случиться — всё, что угодно.

Издание следовало за изданием, в каждое следующее Распе вводил поправки и дополнения, в частности, пятое пополнилось «Вторым путешествием на Луну», явной перекличкой с Гулливеровским государством лапутян.

Мюнхгаузен, кстати, упоминает Гулливера, начиная рассказ об этом своем путешествии…

А вскоре совершилось еще одно путешествие Мюнхгаузена: вместе с книгою он перебрался с острова на континент, из Англии в Германию. Немецкий перевод второго английского издания (1786) осуществил автор знаменитой «Леноры», один из вождей «Бури и натиска» Г.А. Бюргер. Как отнесся к этому всплеску славы барон Мюнхгаузен — неизвестно.

Судя по некоторым сведениям, он был знаком и с первым, и со вторым своими соавторами. Оба у него в гостях бывали, вероятно, слушали его рассказы. И обоих он пережил.

Кстати, то, что при живом бароне два писателя издавали и, дополняя, переиздавали его рассказы, вероятно, создавало у читателей впечатление, будто вечера в Боденвердере продолжаются.

Смерть Мюнхгаузена прошла незамеченной. Европе было не до него. Ее внимание целиком поглотила Великая французская революция, разрешившаяся явлением Наполеона.

Не потому ли, кстати говоря, Франция была — и остается — единственной европейской страной, где три четверти века не было полного — взрослого — перевода этой книги? А когда он, наконец, появился, никакого впечатления на читающую публику не произвел и вскоре был позабыт — еще почти на полтора столетия.

И только на излете двадцатого века, когда в издательстве «Verdie» запланировали выпуск перевода повести Сигизмунда Кржижановского «Возвращение Мюнхгаузена», был — в помощь будущим читателям повести — переиздан старый (к сожалению) перевод «Приключений Мюнхгаузена» Г. Бюргера. Впрочем, и на сей раз «оригинал» заметного успеха не обрел…

Думается, барону во Франции не повезло, так сказать, исторически.

Перед Великой своей революцией французы вдоволь нахохотались с Вольтером, в добавочных поводах к смеху у них не было нужды.

А после — и надолго — стало не до веселья.

Тем интереснее, что эхо того первого издания, не услышанное во Франции, разнеслось по всей остальной Европе: оно дало миру хрестоматийный облик барона — в иллюстрациях Гюстава Доре…

Возникновение книги о Мюнхгаузене после трудов, составивших славу немецкой философии, после обозначивших завершение «Бури и натиска» «Страданий юного Вертера» Гёте, «Леноры» Бюргера и «Разбойников» Шиллера ретроспективному взгляду представляется естественным и логичным. Напряжение философской мысли и романтического прорыва во внутренний мир человека уступило место иронии, небывальщине, бурлеску.

Истории барона Мюнхгаузена выглядели собранием великолепно выдуманных фантазий-курьезов, увлекательным чтением, где современники с удовольствием опознавали намеки на исторические события и пародии на известные им сюжеты, вплоть до библейских и «житийных», вроде оленя с вишневым деревом на голове — иронического двойника оленя святого Губерта с крестом между рогами, что в религиозных условиях Германии было и более привычным, и менее рискованным, чем в иных христианских странах.

Весьма любопытно и то, что в качестве автора-героя «низкого» жанра немецкой городской литературы — шванка — выступает барон. Прежде он обитал бы в литературе иного ранга и толка. Но дворянская эпоха клонится к закату. XIX век — ее агония…

Понятно и то, что едва ли не более популярным, чем в Германии, сей персонаж стал в России, где книгу тут же стали переводить и бессчетно переиздавать и где она вызывала смех поистине гомерический, одновременно служа поводом к морализаторству на тему хвастовства и вранья…

Однако по мере углубления в XIX век отношение к Мюнхгаузену и его рассказам менялось. Чем дальше уходил во времени персонаж от своего автора, тем заметнее было, как этот, казалось бы, сугубо национальный образ-миф поистине триумфально входит в европейскую культуру, становится в ней одной из заметнейших фигур. По всем приметам обреченный остаться фактом истории литературы, не более того, Мюнхгаузен выходит далеко за ее пределы. А его популярность в XX веке еще выше, чем прежде. И странным образом к ней добавляется актуальность.

«Вопросительный знак — это состарившийся восклицательный». Потомки видят не то, что современники, иначе расставляют акценты и прочитывают метафоры.

Освободившись от старых мифов, сознание человека XX века оказалось во власти мифов новых, пусть отдаленным, но все же родством связанных с прежними. И оно ищет союзников — для освоения фантастического пространства действительности.

Постоянные столкновения с политической, например, предвыборной мюнхгаузениадой, неоднократным — задним числом — переписыванием истории и ее героизацией и тому подобное, естественно, и сохраняет, и усиливает интерес к Мюнхгаузену, чьи гротескные подвиги соседствуют с убийственной иронией в адрес властителей и полководцев, тем более великих, чем больше чужих жизней погубили.

Не только в Боденвердере, но в других германских землях можно встретить неожиданно «классический» памятник этому герою — верхом на половине коня, тщетно пытающейся утолить жажду, чтобы снова броситься в беспощадную битву, А в это самое время вторая половина коня с неменьшей страстью предается занятию противоположному — жизнетворит, покрывая мирно пасущихся на лугу, вдали от сражения, кобыл…

Столь же неожиданно отзвуки приключений барона обнаруживаются в пространстве и времени, в делах и мыслях, казалось бы, весьма отдаленных от сего персонажа.

Скажем, тоннели, соединившие японские острова Хонсю и Хоккайдо (1988) и Францию с Англией (1994), чем не реализации Мюнхгаузенова проекта соединить подводным тоннелем Турцию с Европой?

А вытаскивание себя за волосы из болота, да еще и вместе с конем, — не выглядит ли ныне чисто экзистенциальной метафорой?

Ну, и так далее…

Разумеется, не случайно первой (и неизменной, долгой) любовью стал Мюнхгаузен и для искусства ХХ века — кинематографа.

Первой — потому что первым из множества классических собратьев своих барон появился на киноэкране. В 1902 году.

Двадцать пять лет спустя Иван Иванов-Вано снял первый советский мультипликационный художественный фильм. О Мюнхгаузене.

В 1942 году, собираясь отметить двадцатипятилетие киностудии «UFA», правительство воюющей Германии выделило невероятную, прямо-таки мюнхгаузеновскую сумму — пять миллионов рейхсмарок — на съемки фильма «Мюнхгаузен». По валютному курсу того времени это примерно шестьдесят миллионов долларов. С учетом более чем полувековой естественной инфляции считающийся рекордным в кинематографе ХХ века двухсотмиллионный бюджет съемок «Титаника» (1998), пожалуй, был бы должен потесниться на «пьедестале». То бишь Мюнхгаузен мог бы похвастаться и тем, что стал героем самого дорогого фильма столетия.

Сценарий был заказан… Эриху Кестнеру. Одному из самых популярных прозаиков и поэтов Германии. Тому самому, чьи книги в середине тридцатых жгли на площадях, что означало если не полный запрет на профессию, то, во всяком случае, невозможность публиковать написанное — и прошедшее цензуру — под собственным именем. Потому в титрах сценарист был сокрыт под псевдонимом Бертольд Бюргер (не без намека на автора первого немецкого издания книги — не потомок ли?). Кестнер артистично и остроумно вписал канонические приключения героя в собственный, вполне «мюнхгаузеновский» сюжет, сделал их, так сказать, мемуарными отступлениями, а канву-действие перенес в Германию 1930-х годов. «Бессмертие» Мюнхгаузена с иронической убедительностью объяснил встречей его в России с графом Калиостро, который и поделился с бароном сокровеннейшим своим секретом.

Режиссером фильма был Иозеф фон Баки, славившийся изобретательностью в создании технических новинок и спецэффектов, призванных заворожить и поразить публику (замечу в скобках, что изрядная часть наработанного им была во второй половине сороковых вывезена американцами в США и верно послужила Голливуду в его послевоенных успехах; так что и тут барон, можно сказать, отметился).

Главную роль сыграл Ханс Альбертс, любимец немецких зрителей. И любовь первого из них, фюрера, стала для артиста трагической — ему было после войны на десять лет запрещено играть в театре и в кино. И уже не довелось вернуться в профессию…

Эффект фильма превзошел ожидания: не заворожил — потряс. Потому что в искусство вмешалась действительность. Премьера состоялась третьего марта 1943 года. В день первой массированной бомбардировки Берлина авиацией союзников…

Нюрнбергским судом — по требованию советских представителей — фильм был запрещен и на много лет упрятан от публики. Хотя никакой такой «агитации и пропаганды» там нет и в помине, в чем ныне убедиться нетрудно…

Из послевоенных киноверсий стоит, по-моему, отметить чешскую (режиссера Карела Земана, 1961), соединившую — «на равных» — приемы игрового и анимационного кино и премированную за это в Канне.

И звездный час Григория Горина и Марка Захарова — «Тот самый Мюнхгаузен» с неотразимым Олегом Янковским (1979). Здесь и приключений-то нет, они давно уже стали историей, о которой говорят, в которую не верят — и чем настойчивей не верят, тем больше говорят. Просто потому, что рядом с говорящими… тот самый Мюнхгаузен…

Кстати, о финале фильма. О том, как барон отправляется на Луну. Во второй раз.

Горин, разумеется, внимательно читал книгу и знал, что Мюнхгаузен побывал на Луне дважды. Сначала, так сказать, по необходимости, потом — волею обстоятельств. И что пушка тут ни при чем: на ядре он летал «горизонтально» — с иною целью и тоже дважды, туда и обратно. А из пушки на Луну отправил трех своих героев Жюль Верн. Через три года после выхода первого французского перевода книги о бароне (а первый фильм по этому роману был снят почти одновременно с первым «Мюнхгаузеном», в том же году).

Но ведь и барон мог бы…

В последние десятилетия прошлого века и лента эта, и ее создатели стали желанными, любимыми гостями в Боденвердере.

Позже было американское зрелище, где возмущенный барон брался опровергнуть выдумки авторов книг о нем и… увязал в дежа вю.

И так далее.

Последний (пока) «Мюнхгаузен» появился на экранах два года назад.

А всего мне удалось насчитать более двух десятков фильмов — за сто с лишним лет. Впрочем, полагаю, мой список не полон…

Барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен вовсе не спешит в почетную ссылку — историю. Ему, похоже, еще не наскучило быть современником очередных потомков. И, по всему судя, нескоро наскучит путешествовать в будущее, где чувствует он себя, как в собственном замке…
9224

Комментировать: