Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -5 ... 0
днем -5 ... -3
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

«Толя умер не от болезни. Он покончил с собой» (добавлено)

Среда, 15 апреля 2015, 10:54

Александра Ляпидевская, Анастасия Плешакова

Караван истории, 28.02.2015

О любви, пронесенной через всю жизнь, и роковом решении ее мужа Анатолия Кузнецова.

Мой муж, народный артист Анатолий Кузнецов, которого вся страна знает как «товарища Сухова» из «Белого солнца пустыни», был очень светлым человеком. В марте будет год, как Толи нет. Все эти горькие долгие месяцы я мучаюсь вопросом и никак не могу найти ответ: почему судьба в последние два года жизни оказалась так жестока и несправедлива к нему?

С Толей мы прожили вместе пятьдесят девять лет. Он стал частью меня. По два-три раза в неделю езжу на Новодевичье. Подолгу сижу возле него, разговариваю словно с живым. А Толенька улыбается мне с фотографии.

В свои восемьдесят «с хвостиком» он был в отличной форме: хорошая генетика — родители дожили до девяноста с лишним. Муж здоровьем в них пошел. Он вообще был баловнем судьбы. Всю жизнь востребован. Многие артисты в его возрасте сидят дома и на болезни жалуются. А он — в строю: в кино снимался, в кинофестивалях участвовал, с концертами выступал. Ездил на гастроли, пел — у Толи потрясающий голос, как и у отца, известного в СССР баса, исполнителя романсов Бориса Кузнецова. Но у Толи был баритон.

Немногие знают, что в юности Толя учился на вокальном отделении Музыкального училища имени Ипполитова-Иванова, но увлечение театром пересилило, и в 1951 году он поступил в Школу-студию МХАТ. Очень любил русские народные и советские песни. А как он читал стихи — Пушкина, Рубцова, Евтушенко, Есенина, Маяковского! С последним, кстати, связана любопытная история семьи Кузнецовых. Ее рассказала мне свекровь Дина Давыдовна. В юности она работала администратором в ялтинском санатории. Однажды отдыхавший там Маяковский предложил юной Диночке, которая была необыкновенно хороша собой, прогуляться вдоль моря.

Она согласилась. «Я пошла стихи послушать, поговорить о книгах, — возмущалась свекровь, — а он вдруг кинулся меня обнимать, целоваться полез. Я его стукнула по лбу: «Что вы себе позволяете, Владимир Владимирович?! А еще великий пролетарский поэт!» Маяковский страшно удивился, когда я его отвергла. Привык, видно, что девушки сами на шею вешаются».

Интересно, что Маяковский когда-то ухаживал и за моей мамой! Она была совсем юной, лет пятнадцать-шестнадцать. Поэт частенько названивал ей в коммунальную квартиру на Маросейке, 13. Кто-то из соседей брал трубку, а потом зычно, на весь коридор, кричал: «Ирочка Филиппова! Тебя к телефону Маяковский!»

Мои будущие свекровь и свекор, поженившись, перебрались в Москву. Толя родился уже в столице.

С родителями мужа у меня сложились теплые отношения. В середине семидесятых они стали заговаривать, что устали от столичной суеты. И мы с Толей построили им дом на родине Бориса Сергеевича в Орехове-Зуеве. С удовольствием ездили их навещать. Чудесное, светлое время!

Вообще, когда сейчас оглядываюсь на нашу с Толей жизнь, понимаю, что она была очень счастливой. Мы практически не ссорились, понимали друг друга с полуслова. Может потому, что оба выросли в хороших, любящих семьях, где никто не ругался, не выяснял отношений?

Мои родители, как и Толины, были словно созданы друг для друга. Мама обожала отца. Анатолий Васильевич Ляпидевский был знаменитым летчиком, нашедшим и спасшим челюскинцев, первым Героем Советского Союза. Он близко дружил с Валерием Чкаловым. Отлично помню, как к приходу Валерия в туалете за сливным бачком ставили стакан с водкой. Он любил выпить, но жена Ольга Эразмовна бдительно за ним следила. И тогда папа с Чкаловым придумали этот фокус. Сходит Валерий в туалет — и возвращается довольный. Откинется на спинку дивана: «Ох, хорошо!» И подмигивает папе с мамой — она была в курсе происходящего.

По субботам родителей приглашали в Кремль на банкет — Сталин устраивал светские приемы. Мне нравилось смотреть, как мама надевает платье, серьги, а в комнате потом долго стоит аромат ее духов — французских Soir de Paris. До сих пор храню этот синий флакончик.

Возвращались родители из Кремля вечером. Однажды папа рассказал, смеясь: «Чкалов подошел к Иосифу Виссарионовичу с фужером водки: «Я обязательно должен облететь земной шар. И этот полет посвящу вам!» Выпил, полез обниматься. Да приподнял Сталина — Валерка ж здоровый, сильный. Сразу, как из-под земли, выросли двое из охраны: «Товарищ Чкалов, вас срочно к телефону!» Бережно взяли под руки — и на улицу. Отправили домой от греха подальше».

Эта история про Чкалова и вождя часто повторялась в разных вариациях. Другого бы наказали: отстранили от полетов или того хуже — посадили. Но Валерию все сходило с рук: Сталин его любил. К отцу моему он тоже хорошо относился. Однажды пригласил обоих на дачу играть в бильярд. Валерий заехал за отцом, и я слышала, как они обсуждали предстоящую встречу.

— Мы явно сильнее, в два счета обыграем вождя, — волновался Чкалов.

— Нельзя, ни в коем случае! — отвечал папа. — Иосиф Виссарионович рассердится — он не любит проигрывать.

— Что же делать?

— Будем поддаваться!

«Пока играли, Валера выпил водочки, потом еще, — рассказывал дома на другой день отец. — Чкалова разморило, он попросил Иосифа Виссарионовича: «Можно я прилягу на диванчик?» Лег и тут же уснул. Сталин заботливо укрыл его пледом, а мне сказал: «Давай поговорим!» И мы разговаривали часа три. Больше всего его волновал Север, говорил, что его надо изучать, развивать, обустраивать и никому не отдавать. Ну а потом Чкалов проснулся. Игра продолжилась. Выиграл, конечно, Сталин».

Кстати, несколькими годами раньше отец собирался поступать в академию имени Жуковского, о чем на одном из приемов сообщил вождю. «Это правильно! — благословил его Иосиф Виссарионович. — Грамотные, ученые люди нужны стране! — А потом произнес фразу, от которой у отца похолодело внутри: — Я вас, Анатолий Васильевич, очень уважаю, мы хорошо понимаем друг друга, вы — сын попа и я тоже». Отец тут же сообразил, что чекисты проверили его родословную и Сталин все знает.

Мой дед Василий Ляпидевский и впрямь был батюшкой, служил в храме в станице Новощербиновская Краснодарского края. Но когда началась революция, заколотил церковь. Стал учительствовать в местной школе, преподавал историю и географию. Дед умер от болезни сердца, я тогда была совсем маленькой.

Отец его любил. А я папу так просто обожала. И мужа себе выбрала на него похожего. Мама не раз замечала: «Как же твой Толя на моего Толю похож!» И это правда. Папа ночи напролет просиживал за столом и читал, читал. Толя такой же. У нас на даче — три книжных шкафа. В московской квартире — еще четыре. В последнее время мужа стали привлекать книги по философии — Сократ, Макиавелли...

Отец на пианино что угодно мог сыграть, особенно любил классику: Шопена, Рахманинова. И Толя тоже. Из эстрады мне нравился Джо Дассен — так муж подобрал на слух его песни и часто наигрывал.

А каким он был отцом! Когда Иришке было года три, они пошли гулять и долго не возвращались. Уже стало темнеть, я забеспокоилась, отправилась искать. Подхожу к скверу и вижу: Ирочка с упоением катает снежный ком, в двух метрах от нее стоит Толя. И, не замечая ничего и никого вокруг, смотрит на дочь. С такой любовью, нежностью и теплотой, что я чуть не расплакалась. С неба валил густой снег, и на шапке мужа уже вырос целый сугроб, но Толя и холода не замечал.

Вернусь к моей юности. На даче по соседству жил композитор Исаак Дунаевский, я дружила с его старшим сыном Женькой и еще с Шурой — пасынком Александра Фадеева, автора «Молодой гвардии». О настоящем его отце актриса Ангелина Степанова никому не рассказывала. Даже Шурка не знал. Он был славным парнем, учился в Школе-студии МХАТ. За ним бегала Людмила Гурченко, мечтала выйти замуж и стать частью знаменитой семьи. Но Ангелина Иосифовна возражала категорически: «Чтобы ноги этой Люси в нашем доме не было!» Гурченко отличалась скандальным характером и не слишком хорошими манерами. Хотя как актриса очень талантливая. Когда Шурка сказал, что хочет жениться, Степанова выгнала его из дома и они с Люсей какое-то время снимали квартиру. Везде пишут, якобы были женаты, но, насколько мне известно, это не так — жили в гражданском браке и недолго. Потом Шурка, устав от фортелей подруги, сбежал от нее.

После школы я пошла учиться в Московский институт востоковедения на корейское отделение, хотя за плечами было шесть лет хореографического училища, но из-за проблем со здоровьем пришлось бросить. Нацеливалась на искусство — не случилось.

На один курс со мной поступил и Андрей Тарковский. Мы подружились. На лекциях валяли дурака: Андрей залихватски отстукивал по своему чемоданчику с учебниками, как по барабану, и тихонько напевал какую-нибудь мелодию, веселил меня. А я хохотала.

В середине второго семестра Тарковский вдруг заскучал: «Ну это востоковедение к черту!» И завербовался в экспедицию в Туруханский край от НИГРИзолота. А на втором курсе и я ушла из института. Поняла, что изучать Восток мне совершенно неинтересно.

К тому времени я успела побывать замужем. Саша Шворин, учившийся на актера (позже в фильме «Летят журавли» он сыграет Марка — «плохого» героя, соблазнившего Веронику), был в меня влюблен, буквально преследовал. Познакомились мы на вечере в театральном училище. Туда меня потащил друг детства Гришка Абрикосов — сын великого Андрея Абрикосова и тоже очень талантливый актер. Шворин учился вместе с ним в Щукинском, подошел ко мне: «Вы Аля? Гриша рассказывал, какая вы чудесная девочка, вот теперь и я это вижу».

Напросился провожать и с того дня проходу не давал. Просто измором взял: зачем-то я за него выскочила. Нет, он, конечно, веселый, анекдоты травил, правда, они чем дальше, тем больше меня раздражали. Вдобавок еще и выпивал.

Летом Сашку пригласил сниматься в своем фильме «Ляна» Борис Барнет — классик советского кино. Я поехала тоже. Ходила по съемочной площадке, все мне было любопытно. Как-то Барнет говорит:

— Алечка, я за тобой наблюдаю — ведь ты прирожденная актриса, внешность такая интересная. Тебе надо в кино сниматься.

— Да? — удивилась я.

Вернувшись в Москву, завела разговор со Швориным:

— Поступлю-ка я во ВГИК на режиссерский факультет.

Это услышала его маман (мы жили с ней), жутко раскричалась — хотя, казалось бы, ей-то какая разница?

— Аля, какой ВГИК?! Там нужны знания, а ты не знаешь ничего!

— Так подготовлюсь и все сдам, — возразила я.

— Какие экзамены? Ты замужняя женщина!

Ну а потом Сашка со своей мамой меня окончательно допекли. Улучив момент, когда их не было дома, я сбежала к родителям. Сохранилась фотография моего возвращения домой (младший брат Роберт щелкнул): сижу на стуле, а лицо такое счастливое — избавилась от замужества!

Шворин страдал недолго, закрутил роман с Лилией Гриценко, которая была старше на четырнадцать лет. Он делал вид, будто страстно влюблен. На самом деле, думаю, просто хотел с помощью ее брата Николая Гриценко закрепиться в Вахтанговском театре. А вот Лилия влюбилась всерьез. Когда Сашка потом ушел, даже пыталась повеситься, еле успели из петли вытащить. За судьбой Шворина я не следила — чужой мне человек. А вот он, узнав, что начала встречаться с Толей, не поленился притащиться во ВГИК, куда я, вопреки прогнозам его мамы, поступила:

— Аля, с кем ты связалась, этот Кузнецов донжуан, ни одной юбки не пропускает!

Мой ответ был коротким:

— Да пошел ты!

Познакомились мы с Толей через Галю Волчек, с которой я давно дружила. У нее дома постоянно собирались веселые студенческие компании. Бывал и Толя, одногруппник Волчек по Школе-студии МХАТ. Знаю, что он нравился Гале, но Толя выбрал меня, и она переключилась на Женю Евстигнеева. Тот тоже учился в Школе-студии, но на другом курсе. Приехал из Горького, жил в общежитии и выглядел словно голодный брошенный пес. Страшно обрадовался, когда Волчек стала приглашать к себе домой и подкармливать, Галя называла его «сынок». Потом они поженились. Но Волчек совершила одну большую ошибку. Только Женя за столом откроет рот, Галя тут же встревала: «Сынок, я лучше расскажу, а ты лучше закусывай!» Тон приказной — словно строгая мама разговаривает с дитем, мало что разумеющим. Нельзя так с любимым мужчиной. А ведь Евстигнеев и человек интересный, и актер потрясающий. В итоге они с Галей развелись — Женя ушел к Лиле Журкиной, которая тоже играла в «Современнике».

Кстати, идею «Современника» подруге подала я. Ее после выпуска не взяли ни в один театр. Не помогла даже громкая фамилия: Галин папа Борис Израилевич Волчек — известный кинооператор, лауреат трех Сталинских премий. Позже стал и режиссером. Конечно, подруга была расстроена, и я ей сказала: «Создавай свой театр, пригласи однокурсников по Школе-студии, у вас потрясающе талантливый курс! И обязательно Ефремова — режиссером».

Но у Олега Николаевича был непростой характер. Как убедить его начать заниматься новым театром? Мы с Галей долго думали и придумали. Утащили пару запонок у ее отца. Продали. На вырученные деньги накупили закусок, водочки — знали «маленькую слабость» Олега Николаевича.

И вот Галя пригласила Ефремова в гости. Налили. Потом еще. Я воодушевленно говорила: «Новый театр нужен молодежи. У вас все получится. Ты учился с Аджубеем, он сейчас во власти и поможет. Вас поддержит вся творческая интеллигенция Москвы».

«Тепленький» уже Олег согласно кивал. И дал обещание помочь. Протрезвев на следующий день, Ефремов, к счастью, не передумал. Может, ему было неловко отказываться от своего слова. И они с Волчек стали работать над созданием «Современника».

Приглашала Галя в театр и Толю. Но он отказался, сказав, что хочет работать в кино, — к тому времени уже активно снимался.

После нашего знакомства дома у Волчек Толя стал звать меня на свидания. Гуляли по заснеженным московским улочкам, целовались. Однажды он говорит: «Приезжай завтра ко мне. Родителей не будет. Папа на гастролях, мама на работе..».

И я приехала. Было это третьего декабря. Не обошлось, правда, без конфуза. Мы лежали в кровати (взрослые же люди!), и вдруг хлопнула входная дверь. Мама Толи вернулась домой раньше. Я замерла: сейчас зайдет в комнату! «Мама, пожалуйста, иди на кухню!» — громко попросил Толя. И она деликатно прошла мимо двери.

Знаю, что до встречи со мной у него даже романов толком не было. Толя оказался верным мужем, я в нем не ошиблась. С поклонницами был вежлив, но не более того.

Во ВГИКе я училась на режиссерском факультете. Наш курс вел Лев Кулешов — человек, стоявший у истоков советского кинематографа. Более полувека храню его книгу, где рукой мастера написано: «Але Ляпидевской. Другу, ученице и хорошему человечищу». «Это дорогого стоит!» — сказал Толя, увидев надпись.

Кстати, в коридоре ВГИКа я встретила Андрея Тарковского со своим неизменным чемоданчиком.

— Учусь на курсе у Михаила Ромма! — сообщил мне несостоявшийся востоковед. — А ты здесь какими судьбами?

— Учусь у Кулешова!

С Толей мы жили не расписываясь. Потом уже его родители настояли на свадьбе. Дина Давыдовна напекла пирожков, пригласили мою маму, тетку и бабушку. А папа приехать не смог — улетел в служебную командировку.

В каком году это было? Весной или летом? Даже не помню. Наша дата — третье декабря. Мы все пятьдесят девять лет каждый год ее отмечали. Накрывали стол, откупоривали бутылочку шампанского или хорошего вина. И сидели вдвоем, обнявшись. Разговаривали, вспоминали. Дочка, когда уже выросла и жила отдельно, обязательно звонила: «Ну что, голубки, отмечаете?»

Незадолго до свадьбы Толя познакомил меня со своим двоюродным братом Михаилом Кузнецовым. Тот был очень известным актером. Снимался у Эйзенштейна в «Иване Грозном» в роли Федора Басманова. А учился у самого Немировича-Данченко. Сыграл в фильмах «Щедрое лето», «Командир корабля», «Матрос Чижик» и многих других (более молодые зрители знают его по сказке «Марья-искусница», где у Миши роль солдата). Толя стал актером не без влияния Миши. Двоюродные братья, несмотря на довольно значительную разницу в возрасте, крепко дружили.

«Миша приходил к нам домой и рассказывал о съемках, — вспоминал Толя, — так интересно, что я решил: тоже буду играть в кино. Как-то брат подарил цветастую пижаму, я примерил ее и не хотел снимать, ходил по дому гордый, представляя, что это мой костюм для фильма. Было мне лет двенадцать, Мише — двадцать пять».

Миша был необыкновенно красив: черные волосы, синие пронзительные глаза. Женщины его обожали. Он был женат два раза. С первой супругой актрисой Людмилой Шабалиной вместе снимались в фильме «Воздушный извозчик» в 1943 году. Я не застала их семейную жизнь. И Людмилу видела всего несколько раз. Миловидное личико, не по-актерски скромная и тихая: не слышно, не видно, такая домашняя и уютная. А Михаил — шумный, веселый, активный.

Вот вторая жена Виктория Германова, тоже актриса, была ему под стать: хохотушка и красавица. Они жили в доме напротив гостиницы «Украина», и у них часто собирались актерские компании. Приходили Михаил Ульянов с Аллой Парфаньяк, еще кто-то, мы с Толей. Играли в карты. Шутили, смеялись. У Миши с Викой была замечательная дочка Валя. Никто не мог предположить, что у нее будет такая трагическая судьба, — она покончила с собой. Слава богу, родители не дожили. Ее сын Петр сейчас занимается современным искусством, пошел по стопам своего отца — известного художника-постановщика Теодора Тэжика.

Но я забежала далеко вперед. Наша первая встреча с Михаилом Кузнецовым прошла под суровым Толиным взглядом: он даже не улыбнулся ни разу ни мне, ни любимому брату. Более того, перед этим знакомством сказал сурово:

— Если будешь с Мишей кокетничать, я тебя удушу.

— Ты шутишь?

— Нисколько, — Толя был более чем серьезен, — я очень ревнивый.

Искушать судьбу не стала. И знакомясь с братом, выглядела словно уксуса выпила: «Да, Михаил Артемьевич... Мне тоже очень приятно». Позже Миша, смеясь, делился со мной и с Толей впечатлениями об этой встрече: «Я подумал: ну и бука эта Аля!»

Сколько же у меня веселых воспоминаний! Толя снимался в фильме «Ждите писем», а я оформилась туда на практику. По сюжету его персонаж соблазнял героиню Александры Завьяловой. И я показывала ему, как правильно это делать. Кузнецов совсем не умел. Посмеивалась про себя: и его Шворин называл «заправским донжуаном»?!

«Сделай вот так, — объясняла я, показывая, как Толя должен на Завьялову смотреть, — взгляни игриво, поласковее». Наконец после долгих моих объяснений и его тренировок он состроил глазки весьма симпатично и притягательно.

В Москве мы купили кооперативную квартиру — в районе метро «Аэропорт». А позже еще и дачу в поселке Николина Гора. Вася Ливанов позвонил: «Тут участки дают, я взял, и вы давайте пошустрее, а то разберут!»

В поселке жили многие известные люди: ученые, космонавты, артисты... С одной стороны у нас — Ливанов, с другой — Слава Тихонов. Как-то приехав, уже не помню к кому в гости, Александр Белявский пошутил: «Кузнецовы! Пора вам пристраивать четвертый этаж!» Этажей у нас два да еще чердак — такой высокий, что кажется, будто дом трехэтажный.

Строила, можно сказать, я: наняла бригаду и контролировала процесс. Толя вовсю снимался и присылал мне деньги на строительство: «Масик, не экономь! Покупай самое лучше — заработаю еще!»

Мы с Толей много путешествовали: Франция, Италия, Испания... Я увлеклась фотографией и с упоением снимала. Сейчас эти снимки помогают мне дышать и жить. Развесила их по всему дому. Встаю утром: Толя, родители смотрят на меня. Засыпаю — и кажется: все мои близкие со мной рядом.

Новый год мы всегда встречали в Москве. Иногда в Доме композиторов. Или у друзей, в нашей замечательной компании, куда входили Юрий Нагибин, композиторы Андрей Эшпай, Александр Флярковский... Помню, как Алика жена не пускала в нашу компанию, а потом сменила гнев на милость. И он бежал по улице радостный, перепрыгивая через сугробы и крича: «Отпустила, отпустила!» — словно сорвавшийся с поводка пес.

Играли в снежки, сигали в сугробы, благо зимы тогда в Москве были не в пример нынешним — снежными. Однажды в нашей компании оказался композитор Дмитрий Шостакович, он сказал: «Молодежь, вы неправильно в сугроб прыгаете, надо сразу головой вниз». Тот еще шутник был!

Профессию свою я очень любила. Увы, не посчастливилось реализовать все мечты. Первый фильм «Цветные сны» по рассказу Юрия Нагибина, о мальчике с необыкновенно богатым воображением, критика разнесла в пух и прах.

Хотя его идею мне подал сам Иван Пырьев — величина в творческих кругах непререкаемая: возглавлял «Мосфильм», а позже руководил Союзом кинематографистов. В газетах писали: «Фильм пропагандирует ценности западной идеологии!» Какая «западная идеология» может быть в детском кино, не пойму до сих пор.

Однако критики прицепились, предлагали даже отстранить меня от профессии. Кулешов писал письмо председателю Госкино в мою защиту: «Аля — моя любимая ученица, талантливая и очень энергичная, она должна работать!» А Пырьев бегал от меня по всему «Мосфильму», прятался. Переживал, что втравил в историю, но заступаться за молодого режиссера ему не хотелось: зачем рисковать своим положением?

Фильм «Снежная крепость» тоже поносили. За сцену, в которой мальчику не разрешают принимать участие в лыжных соревнованиях, а он не подчиняется и побеждает. «Эта картина учит детей непослушанию», — кривился редактор Киностудии имени Горького. Но я считаю фильм достойным, мне не стыдно за свою работу. Мы успели снять в срок, и моя группа даже получила знамя студии.

А один сценарий — «Мои подруги» — у меня вовсе украли. Я написала его сама. Решила показать Борису Волчеку — посоветоваться, стоит ли продолжать литературные опыты. «Давай покажу известному сценаристу В»., — предложил Борис Израилевич. Через несколько дней позвонил: «В. сказал — очень, очень достойный сценарий, на высоком уровне, надо делать фильм!» Но я забыла забрать рукопись. И вообще обо всем забыла, закрутилась — как раз в самом разгаре был роман с Толей. Прошел год или больше, и вот как-то прихожу во ВГИК, а там объявление о просмотре нового фильма одного известного режиссера. Пошла. И что же я вижу на экране? Мой сценарий! Даже имена у главных героинь, сверстниц — моих подруг: Таня, Света и Кира.

По дороге домой мысли сложились в единый пазл: у В. есть дочка, она дружит с Аллой, которая и выступила сценаристом фильма. Дома, расстроенная, все рассказала Толе:

— Может, дочка В. вытащила эту тетрадку со сценарием неизвестной ей Али Ляпидевской и отдала подружке?

— Да, но ты же не пойдешь скандалить на «Мосфильм», восстанавливать справедливость?

— И с кем ругаться — с режиссером? У него такая жена-редактор, что и рта мне не даст открыть. С этой Аллой? С дочкой В.?

Кроме того, доказать я ничего не могла: второго экземпляра рукописи не существовало — молодая, глупая, писала в тетрадочку от руки, тогда вообще никто не знал, что такое авторское право. Махнула рукой: пусть пользуются. Кстати, Алла, «сценарист» фильма, который очень полюбили зрители, больше не написала ни одного сценария!

Я сняла несколько выпусков популярного в те годы сатирического киножурнала «Фитиль» — по чудесным рассказам Михаила Жванецкого. В одном из сюжетов, про ревизора и бухгалтера, сыграли замечательные «киностарики» Владимир Белокуров и Алексей Грибов. Потрясающе смешные! Перед съемками сидели и подтрунивали друг над другом. У Грибова лысина, а впереди челочка, и он деловито размышлял вслух:

— Если челочку убрать, буду вылитый Ленин!

Потом Белокуров пускался в рассуждения:

— Так, а почему это я играю бухгалтера, может, я ревизор?

— Володька, ну какой ты ревизор, не похож. Ты типичный бухгалтер! — возражал Грибов.

Я пересказывала это Толе, он хохотал.

Мне классики в разгар съемки тоже сделали комплимент: «Молодая, но вроде ничего — соображаешь!»

После съемки везли на машине, и Белокуров говорит:

— Аля, тебе надо сделать фильм по Чехову! Мы готовы сниматься в любой момент!

— Я тоже готова. Но кто бы дал мне ставить Чехова!

Получить разрешение на съемки молодому режиссеру, тем более женщине, было все равно что пробить стену головой. К тому же начальники «Мосфильма» буквально требовали взамен разрешения на съемку ночь любви. Один, помнится, чуть ли не каждый день игриво звал:
— Аля, а пойдемте с вами в чебуречную!

— Не могу, уже иду туда с мужем.

Потом Вика Токарева согласилась работать со мной над весьма симпатичным сценарием по пьесе Сафронова — предложил ее Эдмонд Кеосаян, создатель «Неуловимых мстителей». Готовую работу я понесла тому самому редактору:

— Хорошая история — давайте снимать!

Тот поморщился:

— Все не так просто. Ты же знаешь — существует очередь на запуск. И первой в ней стоит... — он назвал фамилию какой-то девицы. — Я отдам ваш сценарий ей.

И ведь отдал! Но она провалила фильм, сняла полную ерунду. Картина получила четвертую категорию, и сегодня нигде не найти даже информации, что такая вообще существовала.

В другой раз Юра Нагибин дал мне почитать свой новый рассказ о девушке, которая плохо переносит самолеты. Но она любит полярника, и единственная возможность видеть его — это устроиться стюардессой, чтобы летать к нему на Север. Новелла мне понравилась, и я загорелась идеей фильма. Меня вызвал директор кинообъединения, фамилию его я уже забыла, потому что он никто и ничто в кино, и спросил, кого я как режиссер вижу в главной роли.

— Татьяну Самойлову! Лучше, чем она, любовь и страдания никто не сыграет.

— Самойлова?! Эта профурсетка?! — он заорал так, что я сжалась в испуге, буквально сплющилась. — Вы ничего не понимаете и никогда не будете снимать этот фильм о романтике любви!

«Наверное, Самойлова с тобой в чебуречную не пошла!» — подумала я про себя.

«Стюардессу» отдали Краснопольскому и Ускову. Они пригласили на главную роль Аллу Демидову. Но фильм не стал событием. Жаль, хороший был сценарий.

Мы с Толей часто вспоминали его съемки в «Белом солнце пустыни». Худсовет Госкино рекомендовал на роль Сухова Георгия Юматова: вроде бы жилистый, поджарый — больше похож на красноармейца. А режиссер Владимир Мотыль хотел, чтобы играл Кузнецов. К Жоре в кинематографической среде относились с опаской: талантливый, но ненадежный. Мог запить, подраться — характер взрывной. Но тут Толя, выходя из машины, неудачно оступился. В больнице диагностировали перелом лодыжки и наложили гипс. А сроки поджимали, и Мотыль решился снимать Юматова. Тот пообещал, что не выпьет ни капли.

Я вывозила Толю на свежий воздух, обязательно заходили в церковь в Переделкино — мне сказали, там есть чудотворная икона Божьей Матери, надо просить — и она поможет. Так и делали. И нога стала удивительно быстро заживать. Врач, наблюдавший мужа, только руками разводил: «Не может такого быть!»

А Юматов между тем сорвался, запил да еще с кем-то из киногруппы подрался. Мотыль позвонил сначала мне:

— Аля, я в ужасе!

— Знаешь, поговори с Толей, он практически здоров.

У них был разговор, муж признался, что в принципе мог бы сниматься, но только если Юматов сам позвонит ему и скажет, что отказывается от роли, — не хотел отнимать у коллеги работу.

Жора объявился у нас тем же вечером. Виновато сказал: «Толя, снимайся ты... Я чувствую, что не справляюсь с собой. Подвел всех своей пьянкой!»

О нашей жизни я могу вспоминать часами. Так хочется проснуться утром, и чтобы все было как прежде. Но увы... Толи больше нет.

В девяностые Борис Ельцин сделал подарок мужу, прикрепив его к одной известной больнице. Шутил: в случае чего так подлатают, будете как новенький. И когда весной 2012 года муж прихворнул, мы с ним туда отправились. Это было огромной ошибкой, до сих пор корю себя. Где только была моя всегдашняя интуиция?

Мы доверяли докторам. В 1995 году замечательный кардиохирург Ренат Акчурин блестяще провел Толе операцию на сердце и поставил его на ноги после тяжелого инфаркта. Помню, я была дома и страшно переживала, как все пройдет. Уже ложилась спать, как прямо у меня на животе устроилась наша беременная кошка... и стала рожать. Родила одного котенка, я отправила его с мамой в соседнюю комнату, где заранее было подготовлено местечко с теплым одеялом. И Пушка родила еще двоих. Я восприняла это как добрый знак: все будет хорошо. А котят позже отнесла в кардиоцентр — медсестры с удовольствием разобрали по домам «малышей из семьи товарища Сухова».

Вот и в этот раз надеялись на докторов. Сдали анализы. Через несколько дней врач сообщил мне, сокрушенно качая головой: «Онкология. Но болезнь пока не запущена. Я рекомендую облучение». Раз рекомендуют — куда ж деваться?

Когда через три месяца муж выписался, он весил пятьдесят семь килограммов — скелет, обтянутый кожей. Спать мог только после обезболивающего укола. Вскоре провели операцию. Сколько же он вытерпел. Один мешочек, закрепленный на боку, чего стоит! Врачи обнадеживали: «Это временно, потерпите. Скоро станет легче».

А Толя мрачно констатировал:

— Все, я калека, инвалид.

— Рудольф Нуриев с таким устройством на боку, как у тебя, вернулся на сцену и даже танцевал, — говорила я. Понятно, это было слабым утешением.

«Будь у меня пистолет и патрон — все проблемы бы разом решил и не мучился», — как-то обронил Толя.

Однажды, услышав от кого-то из коллег о нашей беде, позвонил профессор, довольно известный специалист: «Нужно сделать повторные и подробные анализы, — сказал он. — Есть современная американская аппаратура, я договорюсь..».

Толе сделали томографию. Взяли кровь для повторного анализа. Собрали консилиум лучших специалистов — академик Шелыгин и другие. И вот выясняется: все чисто! Рака в помине нет! Но ведь Толю два года от него лечили?!

Оказывается, у мужа был полип. Такое нередко встречается у людей в преклонном возрасте. Как позже объяснил профессор, лечится это довольно быстро и просто, если не затягивать. А тут пока делали радиооблучение, задели правую почку, ослабили иммунную систему — время было упущено. Да еще удалили часть прямой кишки.

Толю снова положили в больницу.

«Самое главное: ухудшения нет», — цинично заявили «наши» врачи.

— Толенька, мы еще повоюем! — пыталась я подбодрить мужа. — Выкарабкаемся! Поедем в Швейцарию, там тебя поставят на ноги.

— Масик, что они в Швейцарии смогут придумать, если у меня уже все отрезали? Зачем такая жизнь?

В тот вечер, который стал для нас последним, ему вроде бы полегчало. Толя сказал:

— Все же яркую мы с тобой жизнь прожили. Интересную. И ты у меня — самая лучшая.

— Это ты самый лучший.

У меня даже мысли не возникло, что муж словно подводит черту, прощается.

Накануне седьмого марта он сказал:

— Вот что вспомнил: у нас не заплачено за газ. Образовался долг за два месяца. Ты должна завтра оплатить. А то потом праздник, банки не работают, закрутимся, забудем, наложат штраф... Возьми квитанции и съезди. Потом — ко мне.

— Но как же ты один?

— Продержусь.

Только потом поняла: Толя твердо решил поставить точку в своей жизни. Поэтому нашел предлог отослать меня. Как я не почувствовала, ничего не заподозрила? Дала себя обмануть? Поехала утром платить за этот злосчастный газ.

Возвращаюсь в больницу — Толи в палате нет. Спрашиваю медсестру:

— А где же Анатолий Борисович?

— В реанимации. Он упал в коридоре.

Полетела в реанимацию. Толя лежал, укрытый одеялом. На мониторе увидела страшные цифры — 44 на 17. Давления просто не было!

— Толечка, что ты с собой сделал? — тихо спросила я.

— Принял три таблетки, — одними губами ответил он, назвав препарат, тройная доза которого смертельна. — Прости, но жить инвалидом не хочу.

— О, Господи! — только и смогла вымолвить я. Обняла его, и целовала, целовала...

На поминках подруга семьи Таня сказала мне, что накануне, разговаривая с ней по телефону, Толя обронил:

— Боюсь за Алю — как она будет без меня?

Таня стала его ругать:

— Куда ты собрался, товарищ Сухов? Мы тебя не отпускаем!

Сосед по даче в сердцах предложил:

— Аля, у меня есть охотничье ружье, давай пойдем и отомстим.

— Кому? Врачам? Толю мне это не вернет. А разгильдяйство и непрофессионализм из ружья не уничтожишь.

Кстати, в свидетельстве о смерти врачи все же почему-то написали: «рак прямой кишки». Вроде бы как ничего нельзя было сделать. Но я-то правду знаю.

...Весной поставлю Толе памятник. Уже договорилась со скульптором Константином Чернявским. Толе нравилась его работа в Самаре. Помните, в последней сцене «Белого солнца пустыни» Сухов говорит Саиду: «До Волги доберусь, а там и до Самары рукой подать!» Так вот в этом городе два года назад на набережной установили памятник любимому киногерою.

Живу я на Николиной Горе. Все чаще чувствую себя одинокой. У дочери Иры своя жизнь. Она искусствовед, специалист по дизайну, много работает, добилась больших высот, ее часто приглашают за границу.

Недавно во второй раз вышла замуж. За Сандро Андроникашвили — сына сценариста Бориса Андроникашвили (Борис был женат на Людмиле Гурченко, отец ее единственной дочери Марии. — Прим. ред.)

Не могу сказать, что у меня сложились теплые отношения с мужем Иры. В нашей с Толей городской квартире, где живут дочь и внук Петя, а теперь и зять Сандро, я, приезжая туда очень редко с дачи, увы, чувствую себя чужой. Мне там как будто совсем нет места.

Обидно, когда взрослые дети начинают считать своих родителей слишком старыми, глуповатыми и наивными. Мы прожили долгую, трудную и прекрасную жизнь, не надо обращаться с нами свысока, как с неразумными детьми. Это несправедливо. Мы этого не заслужили. Я в здравом уме и памяти и сама могу решать, что мне нужно, а что нет.

Не хочу заканчивать свою историю на такой грустной ноте. Да, меня постигло страшное горе. Но все же я очень счастливая — у меня есть Толя. Намеренно не говорю о нем в прошедшем времени. Потому что он для меня не умер.

Недавно прочла у Евгения Евтушенко в романе «Ягодные места»: смерти не существует, душа лишь переходит в другое состояние. А значит, мы с Толей еще обязательно встретимся. Я не просто верю в это, а точно знаю — так и будет.

Все.

* * *

Товарища Сухова погубил неправильный диагноз

Комсомольская правда, 30.03.2015

Жена актера Анатолия Кузнецова рассказала «Комсомолке», как на самом деле умер ее муж, сыгравший главную роль в культовым фильме «Белое солнце пустыни».

Также в марте 2015-го исполнился год, как ушел из жизни актер, сыгравший товарища Сухова — Анатолий Кузнецов (ему было 83). Мы пообщались с его супругой, Александрой Ляпидевской, которая рассказала нам, как на самом деле умер ее муж.

— Лечили Толю в самой известной номенклатурной клинике, в которую мужа из-за доброго отношения прикрепил Борис Ельцин, — рассказывает Александра Анатольевна. — Там действительно хорошая аппаратура, но врачи... Я считаю, Толю погубили. У него был полип, который, как потом выяснилось, можно было удалить с помощью щадящей операции. Но Толе объявили, что это рак. В результате вместо эндоскопической сделали серьезную операцию, которая привела к тяжелым последствиям. Потом был курс лучевой терапии, начались проблемы с почками, скакало давление. Толя сильно похудел. Его мучили страшные боли. Без препаратов он не мог уснуть. Несколько лет он жил со стомой кишечника. Это была не жизнь, а мучение.

Я уговаривала его ехать лечиться в Швейцарию, в Германию. Он ни в какую. Сказал, что у него уже нет сил. А потом мы попали в Боткинскую больницу. Там мужу провели комплексное обследование, оказалось, что никакого рака у Толи нет. Но время и здоровье уже были потеряны... За два с лишним года лечения он измучился, он не мог больше терпеть страдания. К нему стали приходить мрачные мысли. Однажды он сказал: «Мне бы пистолет, чтобы мои мучения закончились». Может быть, он вспоминал одну из своих любимых ролей в замечательном фильме «Берега в тумане». Там он играл полковника царской армии, бежавшего из большевистской России. В конце фильма его герой стреляется...

Толя лежал в Институте проктологии. Я почти все время находилась рядом с ним. В тот день, 7 марта прошлого года, он отправил меня оплатить «коммуналку», мол, чтобы не было задолженностей. И, пока меня не было, выпил несколько таблеток лекарства, которое в большой дозе смертельно опасно. Он все продумал, сделал так, чтобы меня рядом не было. Когда я пришла к нему в палату, мне сказали: «Анатолий Борисович в реанимации. Ему стало плохо». Но все-таки к нему пустили. «Аля, вместо одной таблетки я выпил несколько», — признался он мне. Давление его упало до 44 на 17. Ослабло сердце. Я сидела рядом с мужем несколько часов, потом ушла домой. Вечером Толи не стало. Никто в больнице мне не выразил соболезнования.

Я думаю, Толя сознательно выпил лекарства. Он не хотел больше жить. После его смерти я, конечно, не стала никуда жаловаться. Какой смысл с врачами судиться, если Толю все равно не вернуть. Он всегда следил за собой, мало ел, занимался гимнастикой, не курил, не злоупотреблял спиртным. Он почти до самой смерти очень хорошо выглядел, снимался, ездил с концертами. Толя всегда был очень востребованным актером. Мы прожили вместе почти 60 лет. Это была замечательная жизнь. Как будто бы нашли друг друга. Даже внешне были похожи.

— Александра Анатольевна, вы уже решили, каким будет памятник на могиле Анатолия Борисовича?

— Вася Ливанов порекомендовал очень хорошего скульптора. Он сейчас делает эскизы. Я бы хотела, чтобы это была фигура из белого мрамора, как будто бы Толя сидит и смотрит на нас. Похожий монумент — на могиле Исаака Дунаевского. Надгробный памятник не должен быть в образе красноармейца Федора Сухова. Он все-таки не Сухов, а Анатолий Кузнецов.

5 МАЛОИЗВЕСТНЫХ ФАКТОВ О ФИЛЬМЕ

1. Знаменитой фразы «Да гранаты у него не той системы» в сценарии не было, она родилась экспромтом, когда снимали, как Верещагин выбрасывает из окна подпоручика.

2. По сценарию Верещагина убивали уже в середине фильма, но Павел Луспекаев был настолько колоритен в своей роли, что его персонажа оставили до финала. И даже дали ему имя актера — первоначально Верещагина звали не Павел, а Александр.

3. В огромной бадье с черной икрой, которую отказывался есть Верещагин, на самом деле лежали всего два килограмма деликатеса, купленные в ресторане. А чтобы создать иллюзию полной миски, в ней сделали углубление, куда опускалась ложка.

4. 300 тысяч советских рублей спасли «Белое солнце» от закрытия съемок — Министерство финансов отказалось их списывать.

5. Приемная комиссия присвоила картине только 2-ю категорию, а значит, фильм вышел в прокат с маленьким числом копий. Но, несмотря на это, только в 1970 году его посмотрели 50 миллионов зрителей.
7226

Комментировать: