Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас +5 ... +7
днем +6 ... +7
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

«Рад, что я — неформат»

Пятница, 1 марта 2013, 20:50

Лариса Козовая

Юг, 28.02.2013

Используя на полную катушку талант, внешность и здоровье, Олег Школьник создает неповторимые образы. Неважно, что это — небольшой киношный эпизод или серьезная театральная роль, будь то король Ричард III, папаша Филиберт из «Забавного случая» или эмигрант Гольдинер из «Одессы у океана». Неважно, как он с вами поступил — заставил хохотать или плакать, любой спектакль с его участием никого не оставит равнодушным. В «объятия» Олега Школьника всегда хочется вернуться, а разлука с ним печалит.

В нынешнем году действительно народный артист отмечает двойной юбилей — тридцать пять лет творческой карьеры и четверть века на сцене Одесского русского драматического театра. Хотя сам Школьник говорит, что на профессиональной сцене оказался раньше…

— Все началось в театральном училище имени Щукина, — рассказывает Олег Львович. — Со второго курса — производственная практика в театре Вахтангова, уже тогда «населенном» мастерами, бывшими для нас, студентов, небожителями. Помню, в то время в «Человеке с ружьем» (по пьесе Николая Погодина) Ленина играл Михаил Ульянов, солдата Ивана Шадрина — совершенно гениальный Николай Гриценко, рядовых из массовки — практиканты. В постановке, несмотря на внушительную фигуру, задействовали и меня (смеется). Действо в спектакле разворачивается в 1917 году. Я изображал солдата с хлебом. Массовка была молчаливой, а у меня — одно слово! Говорил его в такой сцене. К революционным солдатам приходит Шадрин. Мы трапезничаем, я достаю из-за пазухи завернутую в платок краюху черного хлеба. Шадрин что-то рассказывает, а я жую. Тот не выдерживает и говорит: «Братцы, хлебца дадите?». Звучала патриотическая мелодия, под которую я, глядя на краюху, и произносил: «Дадим». Потом передавал хлеб через других «солдат», Шадрин начинал жевать и плакать...

Именно в «Человеке с ружьем» со мной произошла довольно смешная история, из-за которой мог легко вылететь из училища. Была в этом спектакле еще одна сцена, где я выделялся из толпы: вместе с Шадриным идем к «белым» на переговоры — без оружия. Он рассказывает им о Ленине, и «белые» становятся «красными». Шадрин шел с белым флагом, я с одной стороны, а с другой — солдат с газетой, мой сокурсник Миша Васьков (сейчас заслуженный артист России, работает в театре Вахтангова), а он — русо-рыжеватый, такой же парик у Гриценко. Шадрин и все остальные «рядовые» были одинаково одеты — в шинели.

В какой-то момент на сцене находились все «солдаты», от зрителей нас закрывал тюль, был большой перерыв, творилось черт-те что… Потом звучала музыка, поднимался занавес, начинал вращаться круг, что имитировало наше движение к «белым», группа которых «торчит» на пригорке.

Я стою, куча народа, а моего солдата с газетой нет! Бросаюсь его искать, вот-вот музыка закончится, нам пора в путь, а его нет! Начинаю паниковать, и вдруг вижу — стоит! Но совершенно не там, где надо. Подхожу к нему и шепчу: «Миша, где ты стоишь?!». Он отмахивается, но не шевелится. Время идет, и я ему уже на другом, нелитературном, языке: «Миша, твою… трам-тарарам, тебе положено быть не здесь, а там!». Не реагирует! Мы были обуты в хорошие тяжелые ботинки с двумя металлическими заклепками. Когда товарищ проигнорировал меня в очередной раз, я развернулся и со всего маха дал ему ногой под зад. В этот момент он поворачивается и превращается в… Гриценко! Сразу понимаю: мне конец! Кому же я влупил?! И тут Гиценко говорит: «Молодой человек, не пошли бы вы на х…». Это было мое первое профессиональное приключение (смеется).

«КРЕЩЕНИЕ» ОТ ЭТУША

— Второе было связано с Владимиром Абрамовичем Этушем опять-таки в театре Вахтангова. Мы выпускали спектакль «Театральная фантазия» по одноименному произведению Леонида Зорина, — продолжает Олег Школьник. — В главных ролях Этуш и Гриценко. Надо сказать, что Владимир Абрамович, вроде бы весь такой комедийный, а в жизни — человек довольно сложный, жесткий, и в театре его все боялись. Так вот. В «Театральной фантазии» мы с ребятами-сокурсниками, облаченные в яркие комбинезоны, выходили на сцену с кубами, из которых составляли декорации. У каждого — свой куб, все было четко отрепетировано: когда, кто и какой выносит. И надо ж случиться такому «счастью», чтобы Этуш выходил из моей кулисы. Выношу я куб, ставлю, а он не устанавливается — шатается! Уже потом понял, что в темноте не увидел брошенный на пол кабель, который оказался аккурат под моим кубом. Признаться, перенервничал изрядно — вот-вот должен выйти Владимир Абрамович! Вдруг сзади меня кто-то ткнул. Огрызаюсь, не поворачиваясь: «Ты меня не трогай, сейчас Этуш пойдет…». И тут мне кто-то ладонью по заднице — бах! Боже, как унизительно! Лучше бы по морде! Определенная реакция на удары по мягкому месту осталась с детства — хочется сразу убить. А тут такой шлепок! Мне было все равно, кто это сделал, разворачиваюсь и… вижу этого великого артиста. Понимая, что довел меня до белого каления, Этуш сказал: «Ничего, ничего, ничего, вижу, что уважаешь…». И пошел…

— Истории одна забавнее другой. Боевое крещение от самого Этуша…

— Его пятерню чувствую даже сорок лет спустя (смеется). Но самая уникальная история произошла в 1975 году. В СССР праздновали тридцатилетие победы над фашистской Германией. По случаю этой значимой годовщины Евгений Симонов ставил спектакль по пьесе Александра Корнейчука «Фронт». Задействовали всех ведущих актеров театра — Михаила Ульянова, Юрия Яковлева, Василия Ланового, Владимира Этуша, Вячеслава Шалевича… Наших пацанов с курса взяли в спектакль, опять солдатами, — для массовки. На первом плане основные герои, на заднем — студенты: на привале, в окопе. Всех взяли, а меня нет! Сказали, что на фронте таких солдат не бывает. И я грустил: как так, все при деле, а я нет?! Обидно.

В общем, выпустили премьеру, которая прошла с огромным успехом. Потом в училище были каникулы. Наступила осень, и полкурса наших «солдат» подкосил грипп. Массовку изображать было попросту некому, и позвали меня. Помощник режиссера тут же повел в костюмерную искать подходящую «неформатную» солдатскую одежду. Еле нашли ватные штаны, вместо сапог — обмотки и те самые ботинки с двумя заклепками. Ватник под ремень, каска, и еще дали деревянную винтовку. Глянув на себя в зеркало, сразу понял: таких, действительно, на фронте не бывает. Меня строго предупредили: должен находиться у «задника», не дай Бог, к зрителю выйти ближе. Мол, такой большой, так что буду «создавать» скопление советских войск.

— Обидно было?

— Меня такой подход ничуть не оскорбил, потому что с большим пиететом отношусь ко всем, кто имел отношение к той победе. В Великую Отечественную погиб мой дед, и я, клянусь, считал, что делаю что-то в память о нем...

Как сейчас помню: начался спектакль, все шло замечательно. До финала. Окончание постановки было задумано следующим образом. На сцене — круг и кольцо, которые вращались в разные стороны. На заднем плане возникало огромное Красное знамя, на нем — передовица «Правды» с документом о капитуляции Германии, и звучал марш. На круге — противотанковые ежи, и там же стоял «памятник» из «погибших» во время спектакля. То есть люди становились друг на друга, создавая оригинальную пирамиду. Облаченные в рванину, обвязанные «окровавленными» бинтами, актеры застывали. Смотрелось очень эффектно. На кольце стояли все персонажи, включая «солдат», заполняющих собой пространство. У каждого на сцене была своя «точка», но я-то своего места не знал! Когда спросил, помощник режиссера шепнул: «Вон туда встань…». Я встал. Все завертелось: «памятник» — в одну сторону, остальные, на кольце, — в другую. Мне почему-то казалось, что «приеду» как раз под древко знамени — «на задник».

Поскольку от вращательных движений меня укачивает, прикрыл веки. Когда все остановилось, открываю глаза и… мне становится плохо! Где Ульянов, где Лановой?! Стою в центре — прямо перед публикой! Все остальные — за моей спиной. Сказать, что я сошел с ума, — ничего не сказать! Я просто превратился в свинцовую болванку. Застыл на месте — не могу шагнуть в сторону. Звучит бравурный марш, зрители аплодируют, и стою я — этот УЖАС, символизирующий советского солдата. «Памятник» начал шататься — понимаю, что ничем хорошим это не кончится. Пошел занавес, пытаюсь смыться, но он-то двигался в темпе марша — не успел закрыться, как сразу назад. И я снова стою!

Художественный руководитель моего курса Анатолий Борисов играл во «Фронте» предателя. Чтобы выглядеть еще отрицательнее, он, тогдашний парторг театра, себе усики фюрерские подклеил — типа под Гитлера косит. И вдруг я чувствую его пятерню на своем воротнике. В тот момент, когда он хватал меня за «шкирку», слова  произносил исключительно «литературного» содержания. Он лишь приложился к моему загривку, как занавес вновь предательски открылся. Анатолий Иванович отпрянул, оставшись с поднятой рукой — в позе «хай, Гитлер!».

Напоминаю: 1975 год, парторг театра! Именно это меня и спасло. Ему же «навалили» от всей души, а выступление «бравого солдата Швейка» осталось почти незамеченным. Иначе меня бы выгнали…

КОГДА ВМЕСТО МИЛЛИОНЕРА — МИЛИЦИОНЕР

— Свой самый страшный сон помните?

— Когда снится, что выступаешь на сцене и вдруг забыл текст. Ты не знаешь, куда деться... Потом просыпаешься весь в поту: «Боже, какое счастье, что это только сон».

— А наяву такое случалось?

 — Может, раз или два, но, к счастью, я выкручивался, как-то выруливал. Была другая ситуация. Когда работал в Куйбышевском драматическом театре, мы первыми в Союзе поставили спектакль по произведению Юлиана Семенова «ТАСС уполномочен заявить». Играл заместителя резидента ЦРУ Джона Глэбба. В одной из сцен был мой монолог.

Мы сидим в баре с главным персонажем полковником КГБ Славиным и Пилар, любовницей Глэбба и по совместительству агентом ЦРУ. Мой текст звучал приблизительно так: «Что сегодня является суперскандалом в Америке? Это когда брат гомосексуалист. Когда взятка превышает сто тысяч долларов и когда сын миллионера вступает в компартию». И дело было не в том, что я забыл текст. Просто мы тогда, в самом начале восьмидесятых годов, еще редко употребляли такие слова, как миллион, миллионер, и я попросту оговорился.

В общем, играем сцену, перед нами — стаканы якобы с какими-то дорогими напитками, которые с удовольствием потягиваем, а на самом деле — жутко противный чай. А я очень любил этот монолог, поймал кураж: «Что такое сегодня скандал в Америке?» — все перечисляю. И в заключение: «…И когда сын МИЛИЦИОНЕРА вступает в компартию». Я не заметил, что именно произнес! Проскочил и «еду» дальше, но вижу же партнеров. Они начали давиться от смеха.

Сцену мы отыграли, а я ничего не могу понять. Ребята — мне: «Ты — идиот! Знаешь, что сказал?!». В те времена подобная оплошность была равнозначна самоубийству. Ведь на каждом спектакле сидели дяди из КГБ! Они потом мне высказали все, только уже не «тут», а «там». Вызвали побеседовать про милиционеров, и не только. Как оказалось, обо мне знали все.

— ?!

— Куйбышев был закрытым городом. В нем были сосредоточены разные секретные предприятия, в том числе специализирующиеся на космосе. Поэтому ОНИ «традиции» блюли, а тут появился неизвестно почему артист из Одессы. Наш город, в их понимании, всегда криминал. Малая Арнаутская с контрабандой, морской порт с международными контактами... В КГБ были уверены, что Школьник — некий «проводник» какой-то запрещенной литературы, а она в нашем доме действительно имелась.

Среди моих поклонниц была библиотекарша политехнического института, имевшая доступ к множительной технике. С ее помощью удалось обзавестись запрещенными в то время замечательными произведениями Михаила Булгакова, например, «Дьяволиадой», «Роковыми яйцами». В общем, под статьей ходил. Тут еще парень появился — хороший журналист обкомовской газеты Сашка Боголюбов, сын парторга театра заслуженной артистки Светланы Игоревны Боголюбовой. Он мне говорит: «Я тут в печатном варианте «Собачье сердце» раздобыл...». Как удержаться?! Дал это сокровище своей поклоннице, она его размножила, сделала обложечку…

— Читали вместе с «дядями»?

— Меня вызывают: «Собачье сердце» с собой возьмите». Оказалось, поклонницу «прижали», она им все рассказала, в чем сама мне призналась со слезами на глазах. В нашем доме не закрывалась дверь. Каждый, кто приходил в гости, говорил: «Про тебя уже спрашивали…».

В конце концов круг сузился: позвонили в пятницу и сказали, чтобы пришел в понедельник. Мы те два дня чудно прожили с моей супругой Таней. Она кричала: «Я пойду вместо тебя! Я — русская, пусть они мне расскажут! Я дочь рабочего!». Отвечал ей: «Я тоже сын рабочего, ну и что теперь...». Они меня продержали с утра до вечера. Рассказали всю подноготную. Всю! Потом выяснил, кто в театре «стучит»...

«МНЕ НЕ ВЕЗЁТ С ОРУЖИЕМ»

— Случались ли необычные истории во время киносъемок?

 — Курьез произошел во время работы в фильме Георгия Юнгвальд-Хилькевича «Возвращение мушкетеров, или Сокровища кардинала Мазарини», в котором я играл лейтенанта гвардейцев кардинала. Уже закончились съемки во Львове, со всеми попрощались и красиво расстались. Это было, по-моему, 9 августа, а тридцатого, приблизительно в девять вечера, мне позвонили на мобильный. Ответила Таня, так как я был занят. Она говорит: «Только что звонили из Москвы, ты завтра утром должен быть на съемках «Мушкетеров…». Легко сказать: что значит улететь из Одессы в Москву в конце августа?! Мы в аэропорт — билетов нет! То есть были, но на шестнадцать часов, а мне в Москве нужно быть утром. Подсказали, что есть какой-то чартерный рейс, пилот живет в таком-то отеле, и с ним можно договориться. Нашли этого пилота в одиннадцать вечера. Узнав, в чем проблема, он сам расстроился: «Я вас знаю и взял бы на борт. Но я сам наемный работник». Оказалось, тем рейсом летела жена какого-то крутого пурица, с гувернанткой и ребенком. Мол, если хозяйка не против, то пилот согласен. Иначе у парня могли быть большие неприятности. Я вылетел из Одессы на следующий день в шестнадцать часов.

— Что там стряслось?

— Оказалось, что идея принадлежала Володе Балону (Владимир Балон играл в фильме главного врага д’Артаньяна — капитана гвардейцев кардинала де Жюссака, также был постановщиком трюков). Он придумал дополнительную сцену, и Юнгвальд-Хилькевич решил ее отснять. Суть: Жюссак и д’Артаньян опять сходятся в схватке, и лейтенант (то есть я) должен д’Артаньяна пристрелить. Капитан гвардейцев сшибает мушкетеру шляпу, тот ее поднимает, и здесь в него стреляет лейтенант. Но когда д’Артаньян нагибается, пуля попадает не в него, а в самого Жюссака. Ну, добро побеждает зло (смеется). Мне сказали, мол, пока я летел, руку с пистолетом уже отсняли, осталось только рожу запечатлеть.

В съемочный павильон попал только к ночи. Меня одели, дали пистолет с зарядом. От оружия через рукав костюма шел провод, который замыкался на специальный приборчик. То есть я давлю кнопку и одновременно спускаю курок — раздается выстрел. Поставили двух «гвардейцев» в длинных париках, и я, как бы прикрываясь ими, бабахаю. Отрепетировали, снимаем. Огонь! Давлю на курок и… два парика вспыхнули прямо на актерах! Из дула вырвалось настоящее пламя! Накладные волосы мгновенно исчезли — аж до шляп! Оказалось, заряда в пистолет переложили…

Уже потом выяснилось, что это были не все ляпы. Рука, которую отсняли без меня, была в желтой кожаной перчатке. Но в таких ходили мушкетеры, а гвардейцы носили черные. Так и вышло на экраны — получилась попытка самоубийства д’Артаньяна…

— Ну и ну…

— Честно говоря, у меня с оружием давняя проблема. В фильме Юнгвальд-Хилькевича «Искусство жить в Одессе» играл бандита Яблочко. Там на «малину» врываются красноармейцы, и я крупным планом стреляю в чекиста — персонажа Бронислава Брондукова. Школьник — человек театральный: сказали, что в восемь утра смена начинается, в семь тридцать был на месте. Меня загримировали, выдали маузер двенадцатизарядный. А в кадр я вошел в… одиннадцать вечера! Весь день с этой «дурой» ходил, как преступник, прикованный к ядру!

Приехал Хилькевич: «Ну, все готово? Давай…». Мотор, съемка. Режиссер говорит: «Ты прямо на камеру целься и пали, сколько влезет». Выскакиваю, а маузер не стреляет! Просто имитирую выстрелы: бах-бах-бах, и слышу: «Стоп, снято». «Как снято?! Оно ж не бахнуло ни разу?!», — недоумеваю. Хилькевич только рукой махнул — дескать, звук допишем…  Я совсем огорчился. Ну все, думаю, вообще Яблочко конченый какой-то получился. Иду к оружейнику сдавать реквизит: «Егорыч, как тебе не стыдно? Сказал, что это действующий револьвер, а какой он, на фиг, действующий?!». Тот берет оружие: «Ты в армии служил? С предохранителя снимать надо…». Елы-палы, так опозориться! Пошел потом и всю обойму выпустил — нужно было хоть оторваться (смеется).

— Яблочко, король Ричард III, старый эмигрант… Какая из ролей наиболее близка по духу?

— Они, наверное, все имеют ко мне отношение. Даже проходные, а тех, которые, как через сито проскочили, было много. Есть даже какие-то смешные воспоминания. Кто сейчас вспомнит спектакль «Чертановская чертовщина»? Это было на заре перестройки — какая-то дикая постановка, бред собачий. Играл в ней банщика. Слепил образ. Решил, что банщик должен быть грузином — как в настоящих московских банях. Придумал имя, и персонаж оказался таким ярким и незабываемым, что некоторые его все-таки запомнили. Мой герой приносил «крутым» коньяк, потом их парил. Он был в трусах, кимоношке и обязательно в большой кепке. При этом представлялся Нугзаром Шалвовичем… Доживулия (смеется).

— Есть любимая роль?

— Эмигрант Гольдинер из «Одессы у океана» — очень для меня знаковая роль. Дело в том, что мой папа умер в эмиграции. Так же, как и этот персонаж. Правда, отец там был не одиноким. Но в то же время я хорошо чувствовал и понимал, как ему там приходилось… Хотя он всегда уверял: «Я очень поздно уехал, надо было раньше». Говорил так при маме, а когда мы с ним в пять утра курили в Штатах на балконе, только мне рассказал, как ему «весело». Не то что плохо — с бытом все сложилось хорошо. Просто там ты никому не нужен, деться некуда. И это мука…

— Выкладываясь, пропуская образы через сердце, как Олег Школьник восстанавливается?

— Спится потом плохо (смеется). Конечно, это все здесь (прикладывает руку к голове. — Авт.). Даже когда уже едешь домой — есть какие-то обязанности, семья, но все равно все это в подкорке. И не отпускает.

— Обязанности и семья — можно об этом подробнее?

— У меня внучки. Старшенькой Сонечке в этом году шесть, она собирается в школу. Той, которая недавно была младшей, Манечке, к тому времени будет четыре с половиной. На самом деле она, конечно, Мария. Но кличут Манечкой, потому что названа в честь моей бабушки, ее не стало, когда малышка была у мамы в животике. Часто спрашиваю: «Девочка, не помню, как тебя зовут?». Она так кокетливо: «Манечка». И я схожу с ума, сразу погибаю. Те, которые должны были быть одним мальчиком, превратились в двух абсолютно одинаковых девочек. Им 30 мая исполнится два года — Верочка и Любочка. Такие вот у нас красотки.

— Требуют много дедушкиного внимания?

— Я без них не могу. В полседьмого утра их бужу (старшие преимущественно живут у нас), забираю из детского садика. Все зависит от нашей с Таней занятости. Если в воскресенье нет спектакля, значит внучки у нас. Включая понедельник, вторник, среду. В четверг — у родителей, потому что в пятницу-субботу мы с Таней, как правило, заняты в театре. А с мая по сентябрь они у нас постоянно.

— Олег, вы — известный кулинар, а им что-то готовите?

— Что значит «что-то»?! Только я им и готовлю!

— Но что?

— Все! Они все любят, все едят, слава Богу. Но самое вкусное — куриные битки и жареная картошка, «как ты жаришь, деда».

— А какое любимое блюдо у деда?

— Чтобы все были сыты...

— В кино приглашают?

— Не очень-то. Я, наверное, неформат. И очень этому рад.

— Какие профессиональные планы?

— С московским режиссером Михаилом Чумаченко начали репетировать новый спектакль по замечательной пьесе Гильерме Фигейредо «Лиса и виноград». Премьера запланирована на 5 мая. В роли Эзопа — я…
4171

Комментировать: