Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -6 ... 0
днем +1 ... +2
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

Прощание с одесситом достоинства и чести

Понедельник, 9 ноября 2015, 16:12

Евгений Голубовский, Алена Аворская и др.

8 ноября 2015 года умер Сергей Зенонович Лущик. Ни званий, ни наград не было у этого человека. Но уже многие годы понимали, как много значит он в жизни не только культурной Одессы, но и далеко за ее пределами.

Библиофил, краевед, литератор. Всё так, но только этого перечисления недостаточно. Сергей Лущик был примером того, как следует сохранять чувство собственного достоинства. Он был тем человеком, о котором всегда помнилось, а как на твой поступок, фразу он отреагирует.

Уходит эпоха. Очень сложная эпоха.

Больно, невыносимо терять друзей. Утешает лишь мысль —  память о Сергее Зеноновиче Лущике, настоящем Одессите, так много сделавшем во имя Одессы, ее культуры, будет жить долго.

Прощание с Сергеем Зеноновичем Лущиком состоится завтра, в 10.00, по адресу: улица Черновола, 10 (бывшая Соколовской, или Новая). Идти по Пантелеймоновской от Канатной в сторону Музкомедии, переулок слева.

* * *

Не стало Сергея Зеноновича Лущика. Он был инженером по образованию – окончил Одесский институт инженеров морского флота. Проработав в различных портах положенные четверть века, уволился за два года до наступления пенсионного возраста. С этого момента Сергей Зенонович занимался только тем, к чему лежало его сердце. Это были история и краеведение. Знания Лущика были обширны и лежали в самых разных областях культуры – от археологии до топонимики, от живописи до литературы. На протяжении сорока лет он являлся членом Научной секции книги Одесского дома ученых. Вот, пожалуй, и все его регалии, поскольку Сергею Зенонович не любил и не искал формальных почестей. Может, есть и другие, но Лущик о них не распространялся.

Неформально же – дом Лущика невозможно было миновать тому, кого интересовала Одесса и ее люди – художники, поэты, писатели, врачи, капитаны, инженеры. Нет ни одного серьезного исследователя, одесского ли, приезжавшего из других городов и стран ли, кто не посетил бы гостеприимный дом Сергея Зеноновича. Там можно было найти ответы на многие вопросы.

Лущик вырывал из забвения тех, кто сам уже не мог говорить. Он искал и находил документы, рукописи, фотографии, свидетелей и современников. Его находки превращались в идеальную картотеку, а картотека – в тексты. Безупречные по фактографии и чистоте стиля. Сергей Зенонович в своих статьях и книгах сохранил жесткие конструкции, давшие классическую чистоту его изложению. Его советы, консультации, материалы во многом определили наполнение сектора литературы 1920-х годов Одесского литературного музея. Он тесно сотрудничал с главной публичной библиотекой Одессы и Одесским Государственным областным архивом.

Да, можно написать и так: на 91-м году жизни, после долгой и продолжительной болезни умер известный одесский краевед и литератор, автор сотен статей и нескольких замечательных книг: «Уже написан Вертер. Реальный комментарий к повести В. Катаева»; «Вениамин Бабаджан. Из творческого наследия»; «Одесские салоны Издебского и их создатель»; «Летопись библиофильского содружества. К 40-летию научной секции книги Одесского дома ученых»…

Но Лущик был больше – старший друг, энциклопедист, человек, побуждавший к мысли и действию. И еще, что, может быть, точней всего передает сущность Сергея Зеноновича – аристократ духа. Выразитель достоинства и чести Одессы. С его уходом – черная дыра. Эта утрата воистину невосполнима.

* * *

Лущик и его уроки

В 2013 Оля Барковская сделала сборник материалов о Лущике. О нем писали Таня Щурова, Женя Голубовский, Георгий Коваленко, Саша Розенбойм, Тарас Максимюк, Сережа Седых. И был мой текст — Лущик и его уроки.

Одесский литературный музей открылся в июле 1984 г. И до этого в секторе двадцатых годов (точнее, советской литературы 1920-х гг.) часто появлялись коллекционеры. Но лишь один из них стал приходить в музей как на работу. Каждый день Сергей Зенонович осматривал очередной зал (не более одного за раз). С неизменным портфелем, неизменно улыбающийся, неизменно с каким-то интересным рассказом о малоизвестных или вовсе неизвестных одесских литераторах. Слушать его было необычайно интересно – ссылки на архив (в который пускали тогда очень немногих), спецхран Публичной библиотеки с газетами времен гражданской войны – все то, что было нам недоступно. Тем обиднее было услышать и серьезный разнос – осмотрев все залы, Лущик строго отчитал за ляпы в экспозиции.

Именно ему, человеку, который вполне один может заменить целый научно-исследовательский институт, удалось привить вкус и навыки к исследовательской работе многим из сотрудников музея.

Когда Сергей Зенонович Лущик предложил нескольким сотрудницам музея работать с ним вместе, восторгу нашему не было предела. Мы преклонялись перед его знаниями и горели желанием рассмотреть поближе его архив. Но выяснилось, что в работе он, мягко говоря, диктатор, и требования его не только очень высокие, но и прямо скажем, драконовские. Пропущенная запятая, слово, перепутанное в цитате, одна измененная буква и вывод «Пить чай и разговаривать с вами можно, работать – нет».

Отобрал он в результате (не без оговорок) всего двух человек: Олю Лагутенко, искусствоведа по образованию, и меня. Нам было строго указано: «Вы хорошо знаете украинский, будем работать над архивом Жука». Имя позабытого писателя и художника тогда совершенно не вдохновляло, но – спорить с Лущиком… Из всех известных мне людей на это осмеливается только библиограф и исследователь Ольга Барковская.

Пока я корпела над рукописями рассказов, разбирая и сличая варианты, Сергей Зенонович и Оля Лагутенко подготовили выставку и каталог книжных обложек работы Михаила Жука. Лущик лично скреплял распечатанные страницы в книги (все сто экземпляров!) мотивируя это тем, что барышням из музея такую работу доверить нельзя. Впрочем, мы все же были допущены: вклеивали вручную иллюстрации.

Сергей Зенонович Лущик не оставлял надежды сделать из нас исследователей. И когда он предложил (после разбора архива Жука и серии публикаций его рассказов и дневников в наших сборниках), помочь ему в работе над очередной книгой – восторгу не было границ. Речь шла о Вениамине Бабаджане, одессите, фронтовике, искусствоведе, поэте, художнике, основателе издательства «Омфалос», расстрелянном в 26 лет в Феодосии в 1920. В семье сохранились его записи 1915-1919 годов в больших тетрадях, письма, фотографии.

В 1991 родственники Бабаджана, жившие в Москве, передали на время Лущику для изучения архив – тетради с записями Бабаджана. Сергей Зенонович, получивший инженерное образование и отличавшийся четкостью и предусмотрительностью, немедленно скопировал все тетради. И оказался прав.

Материалы он вернул через полгода. А спустя еще несколько лет родные, понимая, что именно Лущик может сделать книгу о Бабаджане, подарили ему весь архив. Но две тетради за это время исчезли. И если бы не предусмотрительность Лущика, от наследия Бабаджана, и так небольшого, осталось бы еще меньше.

Моей частью работы была расшифровка и набор стихов и дневниковых записей из рабочих тетрадей – работа настолько же тяжелая, настолько и увлекательная. Текст одного, самого сложного для прочтения из-за неразборчивого почерка и многочисленных исправлений, стихотворения был прочитан полностью после пятнадцати попыток. Работала я в доме у Лущиков.

В музее все знали – если ты говоришь, что идешь в библиотеку, то вполне можешь оказаться в кинотеатре. Но если с работы уходишь к Лущику в 12 часов, то не только попадешь именно к нему, но и освободишься намного позже официального окончания рабочего дня. В старой коммунальной квартире за старым столом разложены рукописи. После трех часов работы голос Галины Григорьевны: «Хватит работать, идите пить чай» кажется гласом ангела небесного. После неизменного часового перерыва на чай, пироги и беседу опять берусь за ручку.

Затем Сергей Зенонович сжалился над трудом переписчика и разрешил взять тетради на работу, поближе к компьютеру. Надо ли говорить, что, опасаясь неодобрения Лущика, я перечитывала каждую распечатку по десять раз. Но все равно, хоть одну не поставленную в нужном месте запятую он находил. И приговаривал, заставляя заново переделать: «Не жалейте бумаги на высшее образование».

Наконец, я отобрала сто стихотворений. Дальше сократить рука не поднималась. Но были еще Лущик и строгий редактор Ольга Барковская. Итак, собрались мы втроем. Дальнейшее напоминало описанное Ильфом и Петровым голосование авторов о судьбе Остапа Бендера. Каждый из нас получив список стихов, ставил крестик возле достойного, на его взгляд. Вкусы не совпадали, мнения резко расходились. Но в результате возобладали женская логика и женская солидарность – нам с Олей нравились одни и те же стихи. Я благоразумно предоставила редактору право на отстаивание нашей точки зрения. Лущик вынужден был пойти на уступки.

Денег, которые выделил «Мемориал» не хватило. Часть добавили издатели (книгу печатал «Optimum»), часть Галина Безикович, а остальные – сам Лущик, продав одну из картин своей коллекции.

Малотиражное (всего триста экземпляров) издание стало предметом гордости и недостижимым объектом для подражания в дальнейшей издательской работе музея.

С первого выпуска научного сборника музея «Дом князя Гагарина» Сергей Зенонович был постоянным автором. Его тексты – одни из наиболее часто цитируемых исследователями. Но со статьей об одесских альманахах 1914-1917 годов (одной из любимых тем Лущика) в третьем сборнике связана история почти эпическая.

Макет и корректуру делала Соня Кобринская, вроде бы привыкшая к работе с музеем. Но и ее, и меня ждало очередное испытание.

Из-за чего разгораются войны? Формально – из-за сущего пустяка. Как правильно писать: «южнорусский» или «южно-русский»? Этот невинный вопрос застопорил работу на месяц. Соня и Лущик (тогда еще не признававший телефона и не имеющий его) обменивались изысканно-вежливыми записками. Ядом, капающим с одного такого маленького листика, могли бы обеспечить себя три поколения семейства Борджиа. Роль почтальона исполняла я.

Как повелось, больше всего в войне страдало мирное население – к концу третьей недели, преклоняясь перед авторитетом Лущика и отдавая должное профессионализму Сони, я все чаще вспоминала переписку Грозного с Курбским. Точнее, балладу Алексея Толстого о жертве переписки, стремянном Ваське Шибанове: «Шибанов молчал. Из пронзенной ноги Кровь алым струилася током».

Надо ли говорить, что в этой войне победил Лущик?

Удивительное сочетание инженерного расчета и блистательных филологических выкладок, вежливости и язвительности – это Лущик.

Настойчиво призывая работать в архиве и в библиотеке, он щедро делится и своими открытиями – его картотекой пользовался не один одесский, московский, израильский, французский, японский филолог.

Именно Лущик показал нам одесские дома, где жили скульпторы, художники, музыканты, он повел нас на Второе кладбище, где чудом сохранились их могилы.

Лущик вездесущ – встретить его можно в музеях, на выставках, в архиве, по дороге в Публичку и на берегу моря – с началом теплых дней он ежедневно проходил пешком от Отрады до Большого Фонтана (пока пляжи не перегородили высокими заборами).

Сергей Зенонович многие десятилетия собирал материалы о людях, творивших культурную жизнь Одессы начала века. Но сам он – творец сегодняшней культурной жизни, исследователь и учитель. И дом его – такое же культурное гнездо, каким были дома героев его исследований – Брайкевича, Федорова, Буковецкого.
8847

Комментировать: