Наша камера
на «Ланжероне»
Лобода Лобода
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -2 ... +2
днем 0 ... +3
Курсы валют USD: 25.638
EUR: 27.246
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

Писатель Голубенко уходит в легенду

Пятница, 26 декабря 2014, 11:13

Аркадий Ромм

Окна, 16.12.2014

… Вот уже сколько дней, с 1 декабря, когда Георгия Голубенко не стало, он стоит перед моими глазами. Гарик всегда казался мне человеком другого мира: музыки, КВН, театра. Но при этом оставался вполне свойским пацаном.

Помню, пригласил его почитать что-то новое в наш ОТК (есть в Одессе такой писательский клуб). Пришел раз, другой и стал душой компании: так хороши были тексты, так велико обаяние.

За много лет нашего знакомства не припомню, чтобы он рассказывал анекдоты. Хотя знал их несметное число. Может, считал, что за ними прячут свое неумение шутить. Обычно же рассказывал случаи и истории изящные, нередко анекдотов смешней.

Казалось, помнил абсолютно все, что в своей жизни прочел, а прочел, к слову сказать, немало. И как-то, рассказывал, в одной компании, услышал, как Зиновий Гердт говорил: целый час могу на память читать Давида Самойлова. А я, пожалуй, больше часа смог бы, – скромно заметил Гарик. И таки да, читал…

Многое из того, что он делал, становилось ярким событием. И давний, написанный им для КВНовского выступления монолог «Зеркало», поставленный Валерием Хаитом и блестяще исполненный Яном Левинзоном. И созданные в соавторстве с драматургами В. Хаитом, Л. Сущенко и композитором О. Фельцманом «Старые дома» с успехом шедшие во многих-многих театрах. Да и только ли «Старые дома»? И серия новых одесских рассказов, прочитанных на ТВ Яном Левинзоном. Они, опубликованные в журнале «Фонтан», вошли в замечательную книгу «Рыжий город». Кто в последнее время лучше, добрее об Одессе написал?

ФУТБОЛ С ПЕРЕПУГАННОЙ ДУШОЙ

В последнее время (для него в полном смысле слова стало последним) Георгий Голубенко написал два рассказа. Об одном из них «Моя спортивная жизнь» заметил: ну, это так, чтобы друзья посмеялись. Скромничал или в самом деле недооценивал? Друзья, разумеется, смеялись. Но вот я, тоже от души посмеявшись, подумал, что я бы с удовольствием в этом его рассказе жил.

Такое ощущение возникло у меня в детстве с «Незнайкой». Потом был мир блиставших отвагой мушкетеров, затем удивительная атмосфера «Мастера и Маргариты». Вот и в «Моей спортивной жизни» понимаешь, это для меня. Возможно, не совсем такого, какой есть. И не такого даже, каким мог бы или хотел бы быть. Но все равно для меня, потому что и герои, и атмосфера – мои.

Это почувствовал с самых первых строк.

«У тренера нашей консерваторской команды по футболу была кличка Бетховен. Дело в том, что он был абсолютно глухой. И обладал примерно такого же масштаба склерозом.

— Как фамилия этого Голубеньки, который играет у нас на правом краю? — спрашивал он у нашего капитана Додика Эстермана.

— Голубенко! — орал в ответ Додик, находясь примерно в метре от Бетховена.

— Так как его фамилия?!

— Го-лу-бен-ко!!!

— Как-как?!

— Ничего не понимаю, — чуть не плакал Додик. — Я извиняюсь, Наум Зиновьевич, это вы не слышите или это вы не помните?

— Ну хорошо, — успокаивал его тренер, — не знаешь, как его фамилия, — ну и не надо. Я потом в журнале посмотрю».

Так ли было в жизни? Или почти так? Или автор придумал? Не важно. Важно, как написал. Потому что писатель по природе своей придумщик. Врет правду. Чем лучше врет, тем правдивей выходит.

Оценивая чье-то произведение или ситуацию, Гарик иногда замечал: есть драматургия. Стало быть, и конфликт. И в «Моей спортивной жизни» драматургия есть уже сама по себе: музыкант играет на футбольном поле.

Тренер все-таки вспомнил, что видел, (не слышал, а именно видел), как Голубенко играл на скрипке. И по его мнению, играл, закрыв глаза. Вот и по мячу посоветовал бить с закрытыми глазами. Потому что с открытыми «всю дорогу мимо». Именно такой удар и привел к голу. Единственному, забитому консерваторской командой. Правда, она проиграла 25:1.

Обаяние этого рассказа, однако, вовсе не в смешном самом по себе сюжете, а том, что и как на него нанизано. В тонком плетении слов и ситуаций, полагаю, проступает ощущение вторичности, а может быть, и ненужности. Мерило успеха музыканта – футбольное поле, а не концертный зал. Даже блестящий гол не избавил от разгрома. Когда думаешь об этом, становится не по себе.

Я пытался понять, автор своих героев осуждает или защищает? Это также неясно, как, скажем, и у Зощенко: то ли воспевал, то ли клеймил в ранних своих произведениях мещан.

Понятно, о ком бы ни был рассказ, автор отчасти и о себе пишет. И борется с чем-то своим. Когда появилась «Моя спортивная жизнь», Георгий Андреевич болел – хронические его недуги то усиливались, то ослабевали. И вероятно, ему инстинктивно хотелось увидеть себя пусть и воображаемым, но так: он носится по футбольному полю с такими же быстроногими студентами, каким был сам. Но весьма наблюдательный взгляд и тонкий писательский слух наполняют повествование такими неожиданными событиями, такими интересными деталями, что почти экранное видение, того что происходило, переходит в атмосферу. И кажется, что дышишь воздухом, напоенным запахом травы футбольного поля и до предела наэлектризованного грозой противостояния команд.

Один из игроков, он в свободное от учебы время пел в хоре местной оперетты, выходил на игру в средневековых лакированных туфлях с огромными блестящими пряжками, украшенными фальшивыми бриллиантами. И одеты ребята были в футболки, которые на самом деле – верхняя часть нижнего белья «безнадежно-больничного вида». И первенство, где «завоеванное» поражение, со счетом счет 0:3, считают явным успехом консерваторской команды после того, что с поля удалили всех четырех ее игроков. Явись на ту игру эта команда в полном составе, она бы проиграла с куда более позорным счетом.

Последние строки рассказа – как бы, дань традиции. Через более, чем полвека, фото с того матча, где автор забил дублю «Черноморца» единственный гол (счет 25:1) украшает комнату футбольной славы консерватории. Но тут, как мне представляется, не столько о футболе, сколько о герое этого рассказа. Что остается от его молодости, от некогда спортивного азарта? Похоже, лишь воспоминания, как тот матч с разгромным счетом проигран. Но человеку, как говорится, «в возрасте» так свойственно чем-то гордиться, скрывая разочарование. Вот в этом спрятанном на грани растерянности – столько человеческого, столько незащищенного, что, становится не до смеха. Во всяком случае, мне.

Тут Георгий Голубенко как бы спорил с уже упомянутым Михаилом Зощенко, который утверждал, что писатель с перепуганной душой – потеря квалификации. Испуг от того, что заранее проиграешь, испуг от того, что выглядишь нелепо, испуг… Мне представляется, что в этом испуге героя и некоторое неспокойствие автора было. А вот «потери квалификации» все же не случилось.

ДЕЛО В КЕПКЕ

Любовь с первого взгляда. Автор рассказа «Кепка с характером» увидел эту самую кепку, в Риге, куда приехал с женой. Увидел, в витрине, на манекене. И понял, что без нее, без кепки, теперь не жить.

Почему? Давайте послушаем.

«Ум и талант, говорят, стали цениться сегодня дороже. Но главные, фундаментальные ценности остаются прежними. Например, куда бы вы ни пришли, встречают вас по-прежнему по одежке. А значит, человек в таком прикиде… будет сразу же всеми воспринят как личность незаурядная, творческая — может быть, выдающийся художник, а может, как в случае со мной, без пяти минут всемирно известный писатель. То есть, будучи одетым в такие шмотки и имея у себя под мышкой, скажем, картину собственного изготовления, вы можете спокойно прийти на какой-нибудь престижный аукцион, где ваша картина будет сразу же продана за очень большие деньги.

Ну а если у вас при таком фасонистом гарнитуре имеется рукопись собственного романа, то вы можете сразу же направляться в комитет по выдаче Нобелевских премий. Причем непосредственно в кассу. На что мы с женой, честно говоря, очень рассчитывали. Так как, подсчитав все свои возможности, пришли к неутешительному выводу, что от полного финансового краха в данный момент спасти нас может только непредвзятое, а главное, гуманное решение Нобелевского комитета. И тут уже, согласитесь, без писательской кепки мне было никак не обойтись».

Картина собственного изготовления – не только отголосок зощенковской лексики, но и замечательное умение Георгия Голубенко несколькими словами сказать о персонаже многое. Вот и эта картина – картина мира главного героя, где «фундаментальная ценность» – поверхностное, не имеющее отношение к литературе настоящей. В этом, собственно и живет герой.

Разумеется, автор знает о писательской среде не понаслышке. И его персонаж рассказывает со знанием дела. Нет денег, значит, премия нужна. Самая что ни есть престижная. И успех, тут не столько признание того, что пишет, сколько сытая строка «табели о рангах». Пастернаковское «цель творчества – самоотдача»? Как бы не так.

Известно, хороший писатель соединяет закон и милосердие. Вспомнить хотя бы Бабеля. Если его «Конармия» о жестокости, то «Одесские рассказы», несмотря на то, что и там льется кровь, все же о свойском устройстве жизни. А у Георгия Голубенко оба эти посыла в одном рассказе. И когда его герой, придя в гости, ищет там недавно купленный головной убор, героя становится жалко. Даже несмотря на чрезмерную подозрительность.

«Примерно через час, излазав всю квартиру, я вернулся в гостиную и объявил хозяевам о пропаже кепки.

— Но такого не может быть, — растерялся хозяин. — Вы же видели, у нас в гостях были профессора университета, режиссеры с мировым именем, они не воруют кепок!

— Да-да, — согласился я, — конечно, профессора… режиссеры с мировым именем не воруют кепок. Хотя, должен сказать, что в нашей стране был даже один президент, который в молодости… Ну, к вашим гостям это, конечно, не относится».

Как нередко бывает в таких случаях, герой рассказа готов поверить в мистику. Вроде, кепка сама вышла из квартиры. И он даже увидел ее на улице. И тут, конечно же, я вспомнил «Нос», одно из самых загадочных гоголевских произведений. А что хотел Георгий Голубенко своей «Кепкой» сказать? Теперь у него не спросишь.

Если по Льву Толстому искусство – передача чувств, то «Кепка» передает целую их гамму. И еще нечто такое, что в душе остается надолго.

– По последним твоим рассказам можно короткометражки в грузинском стиле снимать, – сказал я Гарику.

– Мне Резо говорил, что снял бы фильм по «Кепке».

Он имел ввиду Резо Габриадзе, современного гения, с которым дружил много лет. Если и Резо рассказ вот так зацепил, то, наверное, в нем есть что-то такое, что словами и не передать. Какой-то особый код, таинственная шифровка, адресованная каждому, кто захочет что-то понять в себе.

СОЛО ДЛЯ ТРЕХ ПЕРВЫХ СКРИПОК, НЕ СЧИТАЯ ОРКЕСТРА

Думаю, прочтя название, музыкально подкованный консерваторией автор этой пьесы, будь он жив, мне возразил бы. Мол, в оркестре первая скрипка одна, даже если и остальные считают себя такими. И соло обычно писали, разумеется, лишь для одной.

Корпел ли скрипач Георгий Андреевич над партитурой? Срывал ли аплодисменты на выступлениях? Не знаю. Но вот аплодисменты его пьесе «Одесский подкидыш» в переполненном зале «Дома клоунов» звучали, не утихая. И я, подсчитывавший эти минуты тщательно, как свадебные поцелуи, тому свидетель.

И сколько уже времени (не вопрос, а факт) пытаюсь понять «за что?». За что так благодарил зритель?

Думаю, что музыкальным своим слухом и Георгий Голубенко, и другие создатели «Одесского подкидыша» улавливали тонкие вибрации зрительской души. Причем, до того, как те возникли. И виртуозно «настроили» на них свои эмоции, свои сюжетные повороты. Да так, что завороженный зритель начисто забывал про все на свете. И страдал с героями спектакля. Потому что в этой фееричной подчас комедии положений и комедии героев не страдать – невозможно.

На спектакле я слышал смех сквозь слезы. Видел слезы сквозь смех. Словом, в театре, где сценические герои раскрывали себя, не только я, но и многие другие зрители, переживал чужое как свое. И это происходило само собой.

Обычно я отличаю неинтересных актеров от интересных, затем интересных – от людей на сцене, и уже их от людей на сцене интересных. Вот интересные люди на сцене и пленяют.

Если брать по деньгам, то самая первая скрипка в «Одесском подкидыше», конечно, сэр Пинхус, которого ведет по спектаклю Борис Барский. Ведет, безошибочно выбирая из гротеска тона приглушенные. Такое смягчение заставляет сочувствовать неуживчивому старику. Хотя он и пьет из своего окружения кровь. Но похоже, много крови ему не надо.

А что надо? Скажите, что надо художнику, который нарисовал уже на одиннадцать миллионов долларов? Какое еще удовольствие хочет купить? Я бы ни за что не угадал. Оказывается, для полного счастья пресыщенному Пине надо… просто поменять памперсы. Не подумайте чего – не себе. Внуку. Но откуда ему взяться, если у старика даже детей нет? Однако покойная жена, тогда, понятно, еще живая, строго-настрого наказала: где хочешь, там и возьми! А ее слова для сентиментального Пинхуса звучали как завещание. И на его выполнение осталось мало времени. Врачи определили. Почему раньше не выполнил? Жена-то давно из жизни ушла. Раньше Пиня был занят: коллекционировал красивых женщин.

И вот теперь пришел к нему приемыш. А почему бы, скажите, не придти, если во-первых, деньги нужны, во-вторых, особо и идти тому некуда, когда одиннадцать тюремных ходок позади. И в-третьих, если приемыш – актер и режиссер спектакля Георгий Делиев, то стало быть, знает, когда и как должен в этой истории появиться. В свои пятьдесят с лишним лет великовозрастный этот ребенок не только памперс замочит, но и на дело куда серьезней готов пойти. Если светит сумма с увесистыми нолями. Даром, что это деньги его благодетеля. Когда речь о бабках, Аркаше не до сантиментов.

А чудной Пинхус предается желаниям с таким воодушевлением, что кажется, оно вошло в одесский его характер, как нож в масло. Он может нанять искусствоведа – ее играет Наталья Бузько – и она будет изо дня в день восхищаться картинами, которыми пишет мастер. При этом подрамник пуст. И я дал волю воображению, угадывая не столько саму картину, сколько предложенный режиссером подтекст.

Не знаю, что больше портит характер, возраст или деньги. У престарелого мэтра и того и другого, понятно, хватает. И причина недовольства понятна. Старческому сердцу недостает душевного тепла. Его не заменят никакие миллионы. Но все же, как бы покупая это тепло, можно войти в роль этакого Карабаса Барабаса, создав вокруг себя нечто вроде театра. И наслаждаться своей постановкой, как наслаждается режиссер, когда ставит то, о чем мечтал.

В театр я прихожу …поговорить. С драматургом, режиссером, актерами. И если их беспокоит то же, что и меня, то разговор может выйти интересным. Хотя, понятно, не проронишь ни слова. Но понимаешь, на сцене тебя слышат.

А лучший собеседник, как известно, кто слушает. Опытный еще и часто выражение лица меняет. В театре же «ряд волшебных изменений» происходит с героями. Входят в диалог одними, выходит другими. Персонажи в конце пьесы совсем иные, чем в начале. И в «Одесском подкидыше» поражает быстрота такого рода перемен. Вот сэр Пинхус с прокурором по телефону беседует. О чем? Блюститель порядка сообщает богатому художнику: его приемный сын собирался совершить преступление. Сэр удивлен:

– Вы уже объявили план «Перехват»? Зачем? Вот он сидит. Приезжайте и забирайте. Всё равно нужен план «Перехват»? Ах, это вы в том смысле, что хотите перехватить у меня пару копеек, так сказать, за труды… А если я не соглашусь? Тогда вы объявите план «Ураган»? А это что означает? Ах, это означает, что тогда ваша контора приедет сюда и выметет вообще все, что есть у меня в квартире?

Нет, тогда уж лучше план «Перехват».

…Алё… алё… Вы меня слышите? Да, что такое? Это прокурор? Это Пинхус говорит… Ага! А? Не понял? Ах, это уже новый прокурор? Предыдущего минуту назад сняли за коррупцию и взяточничество? И правильно сделали. Знаете что, я вам вот что скажу – правильно, что сняли! И поделом! И поганой метлой таких – прочь из прокуратуры. Значит вы прокурор новый? Угу… Но цена остается старая…

На разговор уходят считанные секунды. Но сколько раз менялся герой. Когда хотят перехватить «пару копеек», он интересуется «А если я не соглашусь?». Чего больше тут осторожного отказа или прощупывания? Вероятно, понимает, мало что стоят могущественные его миллионы по сравнению с грозной властью. Закон – тайга, победа за сильным. И Пинхус сообразил «нет, уж лучше «план «Перехват».

Но тут узнает он, что прокурора сняли с работы за коррупцию и взяточничество. Заметьте, просто сняли. Но и этого достаточно, чтобы Пинхус осмелел. Он уже полной грудью дышит. И перемены поддерживает. И правильные слова говорит. Потому что их произносит Власть. А оказывается, что и с новым прокурором цены старые. И сникший Пинхус готов уже с ним договариваться. Так сказать, по привычке.

Да, такая ситуация давно нам знакома. Но и сегодня она весьма остра. Что и бурная реакция зала подтверждает. А если о переменах в героях говорить, то спектакль замечателен тем, что не только эти перемены показывает, но и прослеживает, как происходят.

Наблюдая за мисс Ефросиньей, я думал, почему профессиональный искусствовед пошла работать к сэру Пинхусу? Наверное, из любви к искусству. И к искусству незаурядного своего патрона тоже. При этом повадки строгой учительницы с перспективой мисс стать старой девой, не мешают ей быть весьма чувственной особой. И женское ее начало, которое трогательно передает Наталия Бузько, рождает чувство глубокое.

Тут я полностью согласен с Георгием Голубенко, который по поводу героини заметил: что бы ни говорила, что бы ни делала женщина, она все равно не уйдет от генетического своего кода: быть матерью. «И неосознанно наметит кого-то дальнего себе», как писал Евгений Евтушенко, добавлю я. Нет, мисс намечает не дальнего, а вполне даже ближнего, только руку протяни. Вот он, выполняя волю патрона, сидит рядом, играя с ней в школу. А где ж, скажите, еще зарождаться первой любви, как не в классе? Но подкидыш не знает, что «намечен». Для женщины так естественно симпатии свои скрывать.

Что вызвало их? Может быть, способность Аркадия запомнить мудреный текст? Мисс, вероятно, из тех, для кого ум сексуален. И чувства ее все нарастают. Она открывает в любимом черты, о которых и не догадывалась. Любовь – всегда открытие, как известно.

Так интересно было наблюдать, как развивались отношения. Неискушенная во флирте Ефросинья подчас не в силах обуздать свой темперамент. Однако не буду пересказывать, что происходило. Кто захочет, посмотрит. Скажу лишь, что получал удовольствие от яркой игры чувств и такого актерского перевоплощения, что забывал о нем.

Когда-то замечательный артист Сергей Юрский написал книгу «Кто держит паузу». Написал, как рассказывал мне, в больнице, где долгую актерскую паузу пришлось держать с болью. И на сцене нередки паузы с болью. Или с радостью. Жизнь протекает и между слов, если театр настоящ.

«Маски» играют уже 30 лет. Но с клоунским своим прошлым режиссер Георгий Делиев обращается в этой комедии крайне деликатно. Не только потому, что судя по прежним работам, тяготел к сдержанному английскому юмору. Просто врожденное, наверное, чувство такта не позволяет уйти в перебор.

В «Подкидыше» импровизация весьма осторожно как бы расширяет сцену за счет зала. И к истории, которую поведали актеры, я мог, что называется, «прикоснуться руками». Как к мячу, что летит в зрительские ряды. Пусть детская наша склонность к игре давно уступила место спортивным болезням и другим взрослым увлечениям. Но тут ее будит театр.

Сложные времена сближают людей. Вот и три одиночества, три первых скрипки в замечательном спектакле оказались друг другу нужны настолько, что соло лишь себе и не представляют.

Судя по «Подкидышу», и современный одесский язык, и современный одесский юмор могут быть отнюдь не из разряда «Жора, подержи мой макинтош, я ему зубы выму». А вполне интеллигентны, тонки, и очень-очень смешны.

После спектакля я говорил о нем с интересно мыслящей Натальей Бузько и с остроумным Георгием Голубенко (кто знал, что через несколько дней он окажется в госпитале, из которого не выйдет?) с тонко чувствующим роль Борисом Барским и насыщенным режиссерскими идеями Георгием Делиевым. Впечатления мои не вполне совпали с задуманным создателями. Но тем еще и хорош «Одесский подкидыш», что не определяет зрителя на движение по некому коридору. Каждый здесь может зачерпнуть свое. И столько, сколько сможет.

Нередко актеры шутят, что успех – это всего лишь отсроченный провал. Но судя по премьере, он отсрочен настолько, сколько «Подкидыша» будут играть. А играть перестанут, похоже, не скоро.

За два с лишним века наш город умирал не раз. Когда уезжали. Когда захватывали. Когда ровняли под провинцию. Но теперь, на новой комедии в Доме клоунов, Одесса, похоже, может умереть и от восторга. Или хотя бы от него замереть.

…Пьесу «Одесский подкидыш» Георгий Голубенко задумал для Яна Левинзона и Романа Карцева. Но Роман Андреевич тяжело заболел, сказал, что играть не сможет. И тогда автор «подкинул» свой «Подкидыш» «Маскам».

– Почему ты сам читал его Георгию Делиеву, Наталье Бузько и Борису Барскому? – спросил я его.

– Когда тексты Вампилова приносили в московские театры, ты знаешь, он жил в Сибири, их поначалу не брали, – ответил Гарик.

Известно, Александр Вампилов стал классиком. И кто знает, какая судьба ждет наследие Георгия Голубенко? Но сам он, остро чувствовавший наш город, как мало кто другой, похоже, переходит в легенду.

Последнее выступление Георгия Голубенко на пресс-конференции посвященной премьере спектакля «Одесский подкидыш» в театре «МАСКИ» 28.10.2014.

6631

Комментировать: