Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -7 ... -6
ночью 0
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

«Мы никогда не боролись с советской властью...»

Четверг, 14 ноября 2013, 13:08

Александр Левит, Дмитрий Гордон

Роман Карцев: «Мы никогда не боролись с советской властью. Она сама развалилась»

Факты, 15.10.2013

Известный юморист отмечает 50-летие творческой деятельности

В родной Одессе Роман Карцев бывает лишь наездами, хотя пару лет назад одесские власти подарили ему новенькую просторную «двушку». Прямо на Французском бульваре, с видом на море, всего в пяти минутах ходьбы от театра Музыкальной комедии и десяти минутах — от знаменитого Привоза, где любой торговец расскажет «за Рому» все. Вот и нынче Роман Андреевич побывал в милой сердцу Одессе, где полвека назад начинался его путь на большую сцену. Карцев по-прежнему бодр и жаден до жизни. На вопрос о здоровье артист отвечает сугубо по-одесски: «И сахар есть, и песок, и камни. И соль, и перец, и горчица. В общем, все есть. Это сейчас я с виду ничего. А последние полгода серьезно болел, в Израиле сделали несколько операций на сердце. Поэтому и мой одесский, и другие концерты были перенесены. Теперь снова на рабочем месте, на сцене».

— Роман Андреевич, у вас набежало столько юбилейных дат, что сам Бог, как говорится, велел.

— Вы это о чем?

— Прежде всего, об «афишной» дате — полвека на сцене. А еще — 45 лет в кино, 40 лет окончания ГИТИСа.

— Если честно, я всегда со страхом думаю о прожитом, пережитом, весьма неохотно возвращаюсь к своим старым миниатюрам, ведь я их уже не исполню так, как мог сделать это 35-40 лет назад. Вообще, не люблю все эти плачи по прошлому. Его, естественно, надо помнить, но не следует по нему страдать. Не стоит жалеть о коммунальных квартирах, очередях, в которых мы выросли, по той «модельной» обуви, которую я когда-то делал на фабрике, а люди, носившие ее, меня наверняка проклинали. Да и со старыми песнями, которые опять все запели, и фильмами прошлых лет переборщили.

— Тогда лучше — о перспективе.

— Это классно. Перспектива отличная, главное — направление определено. Как у Михал Михалыча Жванецкого, главное — к земле привыкнуть. Не в том смысле, что ее, землю, вдруг возьмут и нам раздадут под сад-огород, а в том, что адаптироваться нужно накануне положенных всем двух метров.

— Это уже грустный юмор.

— Когда размышляешь о бренности существования, не очень смешно становится. За собой замечаю: с тех пор, как Витя ушел (Ильченко — Авт.), я почти не смеюсь. Не прочь посмеяться, но не вижу ничего такого, что вызывало бы у меня смех. Болея, лежал перед телевизором, на пульте кнопки перебирал. Ну, нечего смотреть. В зале хохочут, а мне хоть бы что. Не знаю, может, это старость. Или опыт. А может, мудрость.

— С годами чувство юмора притупляется?

— Не думаю. Оно либо есть, либо его нет. Это природное и возраст здесь ни при чем. Может только притупиться само восприятие смешного. Короче, какова жизнь — такой и юмор. Вернее, действительность. На артистическую пенсию не очень-то разгонишься. После многих десятилетий стажа — нате вам пять тысяч рублей (чуть больше 1200 гривен. — Авт.) и, как говорится, ни в чем себе не отказывайте. Хотя именно в этом, возможно, и заложено нечто хорошее. Появляется стимул к работе. Если бы не концерты, не творческие вечера, не отдельные корпоративы, пришлось бы личное имущество распродавать. Ведь насыщенной жизни сейчас ни у кого из артистов нет. Разве что у мальчиков, на которых ходят 14-15-летние девочки. И то… От нынешнего юмора я просто в шоке! Нельзя выходить и матом ругаться, засвистывать передачи, нельзя. Человек должен это понимать. Не хочу приводить примеры, вы сами видите.

— Не обидно, что юмор так вот деградировал?

— Обидно, конечно, но ничего не сделаешь. Это время, уже отравленное поколение, а может быть, два.

— Как вам КВН и «Comedy Club»?

— Не смотрю эти программы, чтобы не расстраиваться. А молодежь их любит. Сейчас наступило время примитивизма. Что ж, в искусстве есть такой жанр, были художники-примитивисты, которые многим нравились. Теперь тоже все очень просто, не нужно думать или вдаваться в подробности, поржал, как лошадь, и пошел. Я, вообще-то, стараюсь не очень переживать, хожу-езжу только туда, куда мне хочется.

Очень люблю Украину, в любое время дня и ночи могу сюда отправиться, в любой город — большой или совсем маленький. Теперь реже бываю в Прибалтике, в Сибири. У меня сейчас такой возраст, что еду в Америку, Германию, Австралию, чтобы повидаться с родственниками, друзьями и заодно выступить. На концертах присутствует моя публика. Люди знают, на что идут. Стоя аплодируют, кричат: «Спасибо!» Они соскучились по хорошему юмору, по нормальному слову. По телевизору сейчас совсем другой юмор. Понятно, что жизнь изменилась, артисты шутят так, как, видимо, хочется публике. Но на меня, на Жванецкого ходит другой зритель, наш.

— Кто он, ваш зритель?

— В основном, люди в возрасте от пятидесяти до семидесяти, зрители, когда-то видевшие меня на сцене, приходят просто посмотреть, как я выгляжу. Бывает, молодые хотят что-то послушать. Для них и для среднего поколения даю концерты в московских клубах. Есть, например, такой клуб на Таганке — «Альма-матер». Там выступают хорошие артисты — Саша Филиппенко, Борис Гребенщиков, Таня и Сережа Никитины… В этот клуб приходит серьезная публика. Выступая там, я получаю большое удовольствие. У меня программа сейчас состоит наполовину из произведений Жванецкого, наполовину из моих вещей. Мог бы играть Жванецкого весь вечер, но вдруг и сам ударился в сочинительство. Хотя я никакой, конечно, не писатель — я артист, импровизирующий на бумаге. Тем не менее издал две книги. Это мемуарная проза, и я играю отрывки из нее.

— «Нового» Жванецкого играете?

— Нет, только классику — «Склад», «Воскресный день», «Собрание на ликеро-водочном заводе»… Какие-то вещи публика знает и хорошо принимает. Думаю, мы с Витей Ильченко и Мишей Жванецким создали свой жанр, позволяющий за один вечер прожить жизнь. Благодаря ему я смеюсь и плачу над жизнью.

— Ощущаете ли вы то, что называют энергетикой зала, обратную связь?

— Естественно. Это самое основное. Я уже много лет разговариваю с публикой, рассказываю что-то из моей жизни. Зрителям очень интересно, они внимательно слушают. Я понял, что нужно разговаривать со зрителем. Райкин никогда этого не делал. Он играл спектакли, как в театре. Думаю, что и театр должен разговаривать с публикой. Кроме пьесы, должна быть еще импровизация. Правда, сейчас редко хожу в театры. Они там упражняются. Кто разденется, кто на роликовых коньках выйдет на сцену. Но кое-что есть — у Кости Райкина, у Марка Захарова…

Опять же, нынче другая публика, нежели была в СССР. Правда, тогда тоже не обходилось без курьезов. Однажды 31 декабря, в самый канун Нового года, поступила депеша: срочно прибыть в Москву на концерт. Усадили нас с Витей Ильченко в самолет, доставили, поселили в гостинице «Варшава», велели из номера не выходить. Потом позвонили: «Готовьтесь к десяти часам вечера, играть будете «Авас». К означенному времени черная «Волга» повезла нас в Барвиху, в правительственный санаторий. Голубые ели, охрана. Говорят: ждите. Ждем. В половине двенадцатого мы поднялись наверх, в гостиную. А там члены ЦК с женами играют в домино.

В 23.45 все расселись за столиками, мы — сбоку. 23.50 — слушаем приветствие товарища Подгорного советскому народу. Товарищ Подгорный сидит тут же и тоже слушает. Потом — куранты, гимн. Мы сидим, пить нельзя. За столиками голосование, тамадой избирают маршала Баграмяна. Он предоставляет слово секретарю ЦК КП Украины, по-моему, тогда был Шелест. «Товарищи! — говорит он. — Только что мы прослушали яркую речь товарища Подгорного по радио, в которой он сказал…» Почти полностью повторив речь Подгорного, предложил выпить за здоровье товарища Брежнева, которого за столом не было. Все выпили и закусили, а там было чем.

Мы сидим, пить нельзя. Потом тамада предоставил слово первому секретарю ЦК КП Белоруссии: «Товарищи! Только что мы прослушали вдохновенную речь товарища Подгорного, который сказал…» И опять почти слово в слово. И — за советский народ, который под руководством товарища Брежнева… Мы сидим, пить нельзя.

Потом первый секретарь ЦК КП Узбекистана: «В яркой речи товарища Подгорного…» Казахстана: «В мудрой речи товарища Подгорного…» Тут почему-то объявили нас. Я начал задорно: «Есть у нас грузин, Авас…» Ну и так далее. До конца. Такой тишины мы в своей жизни еще не слышали. После финала кто-то за столом высказал пожелание: «А теперь что-нибудь смешное». Уехав оттуда, мы с Витькой напились. С горя.

— На концертах бывало, чтобы публика вас не понимала?

— За пятьдесят лет — считанные разы. Просто случаются такие несчастья…

— Это с тех самых «барвихинских пор» вы не ходите на выборы?

— Если честно, не помню. Не хожу туда — и все. Я еще застал время товарища Сталина, когда нас всех водили строем. А потом… Никому не верю из наших руководителей. Что ж я буду за них голосовать? И вообще, я политикой не занимаюсь — это бесполезное дело. Мы никогда не боролись с советской властью. Она сама развалилась.

— Заодно и цензура исчезла.

— Да уж… Какой она была в советские времена! Больше всего лютовали украинские партийные функционеры. Никогда не забуду, как нас пригласили в Киев — 18 спектаклей в Октябрьском дворце. Перед гастролями нам предстоял просмотр. В зале — представительная столичная комиссия из неудавшихся музыкантов, спившихся актеров и несостоявшихся критиков. Короче, контингент, которым запросто может варьировать инструктор полукультурного отдела. Вердикт: нам непонятно, значит, не годится. Примеров и, мягко выражаясь, перегибов — величайшее множество.

Запрещали почти все наши спектакли. Мы играли их на свой страх и риск. Запрещали в Москве — мы играли в Новосибирске. Запрещали в Новосибирске — играли в Ташкенте. Большая страна, никто не мог за всем уследить. Они и сейчас не знают, кто где ворует. Воруют черт-те где, они туда приезжают — а те уже уехали. Такая страна, каждый делает, что хочет. Конечно, за стационарными театрами можно спокойно проследить, но мы-то разъезжали всегда. Они приходили, запрещали и уходили, а мы играли спектакль на следующий день. Так и жили. И публика на нас хорошо ходила. Даже если мы выступали на стадионах или во дворцах спорта, никто не знал, разрешают нам там играть или нет. Бардак был. И есть. Однако то, что творится сейчас… Если кратко, полагаю, что у режиссеров и исполнителей должна быть какая-то самоцензура.

— Не так давно увидела свет ваша очередная книга юмористических рассказов, но она продается только на концертах.

— Это сборник «Родился я в Одессе». Следующее его издание «Приснился мне Чаплин…» вышло небольшим тиражом — две тысячи экземпляров. Я все забрал себе, поскольку не хочу, чтобы книга продавалась на вокзалах. Продаю ее нормальной публике, которая это действительно прочитает. Я стал писать еще и потому, что с Мишей мы сейчас меньше работаем. Он сам выступает, а мои рассказы тоже понравились зрителям. У меня более 60 своих миниатюр. Бывают вечера, на которых я по два часа читаю собственные вещи. Честно говоря, не могу их даже выучить, поскольку противно учить собственные тексты.

— Вы еще и киноактер.

— Какой там! Я совсем не считаю, что попал в кино, просто немножко снимался. Думаю, каждый должен профессионально заниматься своим делом. Кино для меня — что-то вроде хобби.

— Но ведь на вашем личном счету немало ролей, один Швондер чего стоит.

— Это до боли знакомый советскому человеку образ. Он вечный, как и Шариков. Люблю Михаила Булгакова. А «Собачье сердце» — очень интересный фильм с хорошими актерами. Даже собака там отлично сыграла.

— Роман Андреевич, можно хороший анекдот напоследок?

— Анекдоты, как секс, — требуют выпивки. Мне, как вы поняли, сейчас нельзя… Нет, не секса — выпивки. Потому лучше расскажу-ка я вам быль. Администратор одесской филармонии Дмитрий Козак всегда стоял на улице, у здания, и когда приезжали артисты, выходили из автобуса и радостно сообщали: «Дмитрий Михайлович, здрасьте, мы прибыли!», он отвечал: «Какие прибыли? Одни убытки!» А мне жаловался: «Я тридцать лет в партии! Они меня вызвали на чистку! Они мне говорят: «Дмитрий Михайлович, вы тридцать лет в партии, вы руководите культурным заведением, вы не ходите на политзанятия. Какой пример вы подаете молодежи!» Так я им говорю: «Ученье Маркса — вечно?» — «Вечно!» — «Так я еще успею».

* * *

Роман Карцев: «Когда я шел со своей девушкой по Дерибасовской, все на нее смотрели. Меня еще никто не знал, а с ней, как оказалось, знаком был весь город...»

Бульвар Гордона, 12.2007

«Человек без чувства юмора — бандит. Или гений» — уверен народный артист России Роман Карцев. Природа на удивление щедро отмерила ему этого драгоценного качества, сэкономив на некоторых других: росте и весе... Самородку, очевидно, положено быть маленьким — чтобы поклонникам было удобнее носить его на руках.

Ныне он прославленный комик, при жизни объявленный «Легендой Одессы», лауреат премии «Золотой Остап», любимец блистательных кинорежиссеров Эльдара Рязанова и Владимира Бортко и прочее, прочее... Однажды Карцева спросили, хотелось ли ему как-нибудь сыграть Гамлета. «Хм, а какой еврей не мечтает стать прынцем, да еще в Дании?» — последовал молниеносный ответ, а ведь полвека назад у него, будущего кумира публики, шансов пробиться на сцену было куда меньше, чем сейчас прочитать с подмостков бессмертный монолог «Быть или не быть». В советское время с его родной фамилией Кац и отчеством Аншелевич путь в артисты в 99 случаях из 100 был заказан. В Одесское театральное училище парня не принимали дважды, а вот в Московское эстрадно-цирковое, которое окончил его брат — известный фокусник Карц, зачислили (на радостях новоиспеченный студент успел даже телеграмму маме отбить). Правда, через несколько дней сверху поступил приказ сократить группу, и из списков вычеркнули двоих — бедолагу по фамилии Каплан и Рому Каца. К счастью, вскоре юное дарование увидел великий Райкин и пригласил в свой Ленинградский театр миниатюр.

В неизвестность Карцев не канул благодаря таланту, солнечному темпераменту, завидному одесскому жизнелюбию и, конечно же, друзьям — худющему, угловатому, неуклюжему Виктору Ильченко и гениальному луноликому Михаилу Жванецкому.

На концерты дуэта Карцев-Ильченко, с блеском разыгрывавшего миниатюры Жванецкого, публика просто ломилась, а их фирменные фразы типа «Товарищ не понимает», «Ставьте птису!», «Не пересаливайте лицом» — сразу же становились народными. Сегодня с трудом верится, но в то время молодой, еще никому не ведомой Пугачевой, выступавшей у них на разогреве, из зала недовольно кричали: «Хватит! Карцева и Ильченко давай!».

Критики стремились втиснуть их в тесные рамки театрального амплуа, видели в них то двух клоунов: взрывного, хитроумного Рыжего и невозмутимого, благоразумного, туповатого Белого, — то комика и резонера, то простака и всезнайку, то Пата и Паташона... Роман Карцев решительно пресекал попытки навесить на них с Ильченко ярлыки: мол, «партнер, резонер — это все в сексе, в кровати, а у нас театр — настоящий, созданный по всем правилам театрального искусства»...

Все эти годы Роман гордился аристократическими корнями Виктора, который опекал его, будто добрый, заботливый дядька взбалмошного ребенка. «Мы были везде вместе с Витей, — писал Карцев, — и если он появлялся один, спрашивали: «А где Рома?» — и наоборот, а когда кто-то встречал одного из наших детей, говорили: «Это ребенок Карцева и Ильченко». Наши фамилии слились в одну, наши мысли сходились, наши взгляды не расходились».

Их связывала мужская дружба, может, даже любовь (в высоком понимании этого слова), а потом дуэт превратился в соло — лирическое, грустное, где нет «ржи», а есть смех сквозь слезы.

Карцев по-прежнему чаще говорит «мы», чем «я», хотя в январе 2007-го исполнилось 15 лет, как Виктора Ильченко не стало. После операции он прожил два месяца: сначала посещал репетиции, потом уже не мог ходить... Полтора десятка лет при нынешних темпах огромный срок, но Ильченко помнят, он будто незримо присутствует в зале, когда на сцене друг Рома, и по старой памяти его опекает. Может быть, там, на небесах, услышал посвященные ему Карцевым пронзительные строки: «Он ушел от нас в 55 лет! От всех — от Миши Жванецкого, от меня, от семьи, театра, друзей, сцены. 30 лет мы были вместе почти каждый день, а сейчас я лечу в самолете один, выхожу на сцену один, сижу в гримуборной один. Мне очень скучно, очень трудно без Вити, но я пробую продлить жизнь жанру, которому мы столько отдали!».

«Я ВООБЩЕ ЖЕНОПОДОБНЫХ МУЖЧИН НЕ ЛЮБЛЮ, А В БАЛЕТЕ НА НИХ ЕЩЕ И НЕТ НИЧЕГО»

— Глядя на вас, такого респектабельного господина, трудно поверить, что в детстве вы лазили в Одесский оперный через маленькое окошко в женском туалете. Почему проникали туда таким странным путем и почему так тянуло вас, скажем, не в цирк?

— А я, представьте себе, напротив Оперы жил. Недавно — все газеты писали — состоялось торжественное открытие театра после реконструкции: на моей памяти уже, наверное, десятое. Начиная чуть ли не с послевоенного периода, его все время ремонтировали, и происходило это на моих глазах. Что вы знаете: летом в Одессе жарко, все окна распахнуты, а под фундамент театра подливали расплавленное стекло, потому что он оседал. Стояла автоматическая машина, которая — пых-пых! — гудела сутками напролет.

— Веселая жизнь!

— Ночью был слышен лязг механизмов, а с утра из окон театра неслись голоса распевающихся солистов: «Да-да-да-да-да... Ля-ля-ля-ля-ля...». Естественно, мы сходили с ума. Мама не могла ни спать, ни есть — ничего (я-то еще бессонницей тогда не страдал), а что касается культпоходов... Лазили мы не через форточку, а через балкон — там невысокий второй этаж и такие плиты, где можно спокойно поставить ногу... Потом следовал бросок по громоотводу — и мы с дворничихиным сыном вваливались в дамский туалет. Обычно это происходило минут через 10 после начала — мы выдерживали паузу, чтобы не пугать женщин. Все равно те, что замешкались, поднимали крик, визг, но какой спрос с пацанов — нам по 12-13 лет было.

Вообще, Одесский оперный уникален — он так красив! В мире есть только два театра: миланский и венский, которые не стыдно поставить с ним рядом, — так их и строили одни архитекторы... Я, кстати, специально поехал на Новый год в Вену, чтобы посмотреть их Оперу. Внутри здание, к сожалению, не видел, а снаружи оно мне не понравилось — какое-то квадратное. Куда ему до одесского!

— Какие спектакли вас привлекали больше: оперные или балетные?

— Классический балет (видимо, это плохо?) терпеть не могу до сих пор...

— То есть балерины вам нравятся, а сам балет — нет?

— Балерины тоже не очень — какие-то они сухие. Впечатляет только современная хореография (я видел постановки Бежара — это потрясающе, да и в Большом были спектакли что надо, хотя в то время ставили сплошь классику). Я вообще женоподобных мужчин не люблю, а в балете на них еще и нет ничего — фиговыми листочками еле-еле прикрыты...

Зато опера в Одессе была очень приличная, а какие приезжали гастролеры! Я слушал знаменитого румынского баритона Николае Херлю, когда ему было чуть больше 20-ти. Какой голос! (Это он потом стал всемирно известным, а тогда еще был начинающим).

С этим театром многое связано... Помню, там поставили как-то «Кармен», где итальянец Хозе пел на итальянском, солист Большого театра исполнял партию Эскамильо на русском и, наконец, наша прима разливалась на украинском. Как же она, бедная, мучилась — стоило ей открыть рот, зал заходился от смеха. Тореадор Эскамильо приглашает роковую цыганку на свидание, а тут итальяшка-ревнивец мечется... Ближе к финалу она, вся из себя красивая, пришла на корриду. Наперерез ей Хозе, кричит: «Кармен! Кармен!», а она ему: «Геть звiдси, геть, тебе вже не кохаю!». Хохот стоял страшный все три часа. Ну не ложится украинский язык на итальянскую оперу — ее надо исполнять на языке оригинала. Сейчас наши солисты с мировыми именами поют и на итальянском, и на английском, и на французском — так и должно быть: на перевод это искусство не рассчитано.

«РАЙКИН СКАЗАЛ: «У ТЕБЯ СЛИШКОМ КОРОТКАЯ ФАМИЛИЯ, ЕЕ НЕ ЗАПОМНЯТ. ПРИДУМАЙ ЧТО-НИБУДЬ ПОДЛИННЕЕ»

— У Александра Розенбаума есть очень хорошая песня об Одессе с такими словами:

Город солнца и акаций,
моряков и Ромы Каца —
в общем, то, что доктор прописал...

— Да? (Удивленно). Первый раз слышу.

— Тем не менее почему Рома Кац Романом Карцевым стал? Плохо было с такой фамилией на эстраде?

— Думаю, и до сих пор не хорошо. Мне было 22 года, когда я пришел работать к Райкину, и Аркадий Исаакович просто предложил: «Понимаешь, у тебя слишком короткая фамилия, ее не запомнят. Придумай что-нибудь подлиннее».

— Какой тонкий юмор!

— Мне моя фамилия очень нравится, она красиво звучит, но что было делать — пришлось подчиниться.

Ой, сейчас что-то расскажу — обхохочетесь. Как-то мы с Витей Ильченко, с которым 30 лет прожили вместе, приехали сюда в Киев на очередные гастроли. Нас вызвал министр культуры (по-моему, Безклубенко) i каже: «Хлопцi, треба, щоб хтось з вас виступав українською мовою. Давай ти, Iльченко». Ну, а хотя фамилия у Вити подходящая, по-украински он ни слова не знал.

— Он же уроженец Воронежской области...

— ...да, вырос в России, и в одесском институте его даже от украинского освободили. «Витя не справится, — сказал я министру, — могу я». Тот аж поперхнулся: «Ты — не надо! Не надо!».

— ...У меня вышла книжка «Малой, Сухой и Писатель»...

— ...то есть Карцев, Ильченко и Жванецкий...

— Да (только не подумайте: я ее не рекламирую, потому что все равно купить невозможно — все уже продано), и там рассказываю обо всех нас. Немножко про Мишу, про Витю, про Райкина, а посвящена эта книга моим родителям. У меня уникальная была семья: мама-коммунист и папа-футболист (по ночам он слушал вражьи «голоса», а мама, накрывшись одеялом, его за это ругала). Придя домой после собрания, где партийцам читали секретные письма, она просила: «Расскажи, что передает «Голос Америки». Отец в ответ: «А ты расскажи, что в закрытом письме было». В результате они начинали друг другу пересказывать все, что узнали, а спали мы в одной большой комнате — я за ширмой, и, сами понимаете, слышал все.

— Мать убежденной была коммунисткой?

— Ну как? Не ортодокс — просто стахановка. Ее посылали в Москву, водили в Мавзолей, приглашали в президиумы... Она из культурной семьи, имела хорошо подвешенный язык. Ее отец (я ни одного своего деда не видел — все погибли в войну) был кантором в синагоге, а мой папа в молодости жил на Молдаванке — это вам не институт благородных девиц.

— Босяки, биндюжники, налетчики, шулера, проститутки...

— Точно, но папу с братьями даже там уважали — он знал самого Беню Крика... Интересно, что когда ему давали пенсию, не могли разобрать, сколько у него было профессий и какую сумму назначить: каждые три месяца он менял работу. А вообще папа — профессиональный футболист, до войны играл за Тирасполь (заставили, когда призвали в армию). Был левша, но правой бил — дай Боже! После войны играть уже не мог — сказались ранение, контузия — и в футбольных матчах он был судьей.

— Вы слушали мамины сказки о скорой победе коммунизма и одновременно впитывали информацию от отравленного антисоветскими передачами отца, — как это все совмещалось?

— Ну нет, мама не твердила мне о победе коммунизма — она нормальным была человеком и недостатки той жизни видела... Ее избрали секретарем парторганизации большой фабрики, но не из-за особой идейности — время было такое... Все мы вступали тогда в комсомол, во что-то верили... К концу жизни она поняла, что к чему, разобралась, но поздно.

«ЧЕМ ДЕТСКИЕ ГОДЫ ЗАПОМНИЛИСЬ? ПОСЛЕВОЕННЫМ ГОЛОДОМ»

— Чем вам запомнились детские годы?..

— (Вздыхает). Послевоенным голодом. За хлебом стояли ночью попеременно — я, папа, мама, а мимо шли пленные немцы — в деревянных колодках, с кошелками. Когда они подходили близко, стоял страшный грохот — мостовая-то была булыжная, а очередь, засыпанная снегом, почти не шевелилась...

Наш двор был расположен между оперой и Канавой — районом, где жила голытьба. Оставшиеся без родителей ребята всех возрастов собирались в банды: когда они выходили, улица пустела. Тусовались за оперным театром в скверике, который назывался на французский манер Пале-Рояль: били лампочки, играли на гитаре, выпивали, и раза два в день оттуда выскакивал в кальсонах чернявенький араб или индус и бежал босиком по снегу в порт на свое судно.

— Кого-то из загулявших моряков могли там, наверное, и порешить?

— Зачем? Снимали одежду, забирали сигареты, обувь, валюту и отпускали с Богом.

У меня был хороший знакомый из этой компании — рыжий, в веснушках, лицо красное от загара. Ему было лет 13-14, и когда я шел в школу, рыжий сжимал меня в своих объятиях: «Ты чего сегодня опаздываешь? Я уже полчаса тебя жду, замерз». С этими словами он открывал мой ранец, вынимал оттуда сверток с едой, который мама давала мне в школу, и на моих глазах, чавкая, быстро пожирал котлету, запивая компотом из сухофруктов. Затем отдавал ранец и бил под зад ногой: «Все. Иди учись. Завтра не опаздывай».

На следующее утро я шел другой дорогой, окольной, через мост, но он был тут как тут. «Хенде хох! Хотел меня обидеть, пытался надуть? Смотри, я разозлюсь. Что там у нас сегодня?». Вынимал сверток, доставал ножку от курицы, огурчик, хлеб. «Ой, как вкусно!». Он глотал, не разжевывая, как баклан. «Все. Учись. Завтра какой дорогой пойдешь?» — и жутко хохотал.

— Как же этот пацан вас выслеживал?

— Потом я узнал, что он каждый день шел за мной от самого дома. Иногда в школу меня провожал отец, и тогда рыжий испарялся, хотя я чувствовал, что он за нами следит. Как-то папа решил проверить, хожу ли я в школу, и трапеза произошла на его глазах. Отец подошел, дал ему по шее: «Еще раз сожрешь, будешь в тюрьме завтракать — понял?». — «Папаша, — сказал рыжий, — не берите меня на понт. Я же его не трогаю, я только кушаю. Ваша жена прекрасно готовит — может, пригласите меня на обед?». Захохотал и скрылся во дворе. Раздался свист, знакомый всему городу, и человек 15 вышли из двора и клином направились в Пале-Рояль. Несколько лет я его не видел, даже спрашивал у пацанов: «Где рыжий?».

— Вам без него было грустно?

— Я к нему просто привык, к тому же он всем говорил: «Кто тронет артиста, будет иметь дело со мной».

Года через два он появился. Вырос, окреп, правда, уже был не рыжий, а лысый, в наколках. Подошел ко мне, поздоровался. Хотел вернуть деньги за еду, покраснел (они, рыжие, всегда краснеют), сунул какой-то сверток и скрылся. Дома я развернул бумагу — в ней оказался пистолет. Пришлось спрятать его во дворе в туалете, а вскоре стоял у ворот, и мимо меня бежал рыжий, а за ним два милиционера. Он мне подмигнул, и больше я его не видел. Жаль — ведь это была та Одесса, Одесса моего детства...

«КАЖЕТСЯ, ЛЕНИН БЫЛ ПРАВ...»

— Сегодня — так было и вчера, и наверняка будет завтра! — для многих слово «Одесса» звучит как пароль. Перед глазами сразу возникает картинка, созданная талантливыми одесситами: Ильфом-Петровым, Олешей, Багрицким, Чуковским, Жванецким, Карцевым — Ильченко. Сейчас Одесса, в которой вы выросли, сохранилась?

— К сожалению, теперь это совершенно другой город. Кстати, знаете, почему я с такой прической? (Артист сильно зарос. — Авт.). Буквально отсюда еду сниматься в фильме по сценарию одессита Гарика Голубенко. Потрясающий парень — после Жванецкого № 1: по мотивам его рассказов и решили сделать картину. Там оживает Одесса 50-х, 60-x, 70-x... На мой взгляд, это очень забавно, а уж как зритель оценит — посмотрим. Я играю прожженного одесского бюрократа — из тех, что при всех властях на плаву. В конце фильма к нему приходит парень и говорит: «Столько лет прошло, а вы не изменились», и я произношу фразу, которую сам придумал: «Да, молодой человек, Одесса изменилась, а я нет».

...Конечно, изменилась, причем в худшую сторону. Имею в виду не красивые дома, универмаги и отремонтированные кинотеатры — что-то худо-бедно делается, но... Роскошный морской вокзал — и ни одного парохода! В Одессе! Там и казино, и гостиница — все есть, кроме судов, на которых я всю жизнь плавал. Это была потрясающая линия: Одесса-Батуми-Сухуми, мы были молоды, и как же нас в этих городах принимали! Когда мы ложились спать и плыли из Батуми обратно в Сухуми, друзья-грузины на машинах нас обгоняли и утром встречали на берегу. Легкий завтрак, то-се — ну что вы!

Сейчас я тоже плаваю, но уже из Москвы или Питера. Хожу вокруг старушки-Европы, правда, делаю это с какой-то тоской. Был там не один раз, и отправляюсь в круизы только для того, чтобы мир повидали дети и внуки.

— Почему же Одесса стала другим городом?

— Нет судов. Одно время и рыбы не было — можете себе такое представить? Это же главная пища одессита: и люди ели, и кошки — и все были довольны. Вдруг лет 25 назад ее запретили продавать: по Привозу ходила женщина с необъятной грудью и доставала оттуда рыбу — называлось «из-под полы». Сейчас какой хошь навалом, но килограмм камбалы стоит 25 долларов — с ума можно сойти! Красная цена ей была пять рублей. Нет, я не то что сравниваю — понимаю, что нельзя и не нужно возвращаться назад, но иногда думаю: кажется, Ленин был прав, говоря про «один шаг вперед, два — назад»...

— ...а то и, не дай Бог, три...

— Именно этим сейчас занимается руководство России (об Украине из вежливости промолчу)...

В принципе, архитектурные новшества Одессы меня не очень волнуют... Куда бы ни забросили меня судьба и профессия, везде спрашивают: «Ну как вам у нас?». Я видел Прагу, Лондон, проехал 30 американских городов, но первым делом везде смотрю, какие там живут люди, как меняются. Интересует публика — в смысле, народ. В Одессе я хожу на Привоз, гуляю по улицам, в Москве езжу в метро — мне это нравится.

— Другой тем не менее воздух в Одессе, иные разговоры на улицах...

— Конечно. Недавно фланирую по Дерибасовской, а какая-то женщина обгоняет и из-за моего плеча здоровается. Я удивился: «Как вы меня со спины узнали — вы же шли сзади?». Она: «А вы со всех сторон одинаковы». Понимаете?

Как-то прилетел в Одессу, а никто в аэропорту не встретил. Таксисты увидели: «О! Привет! Давай мы тебя отвезем». Я стал отнекиваться: «Не надо, встречающие сейчас приедут — они, видно, опаздывают». Один подошел: «Домчу за полцены», второй подкатился: «За четверть цены в лучшем виде доставлю». — «Ребята, — говорю, — я не могу подвести людей: они приедут, а меня нет». Тут третий берет меня под руку и почти силой отводит к своей машине: «Отвезу бесплатно, только ты будешь меня слушать». Я согласился: «Ну ладно, поехали».

Он целую экскурсию мне устроил. Подвез к роддому: «Вот здесь я родился — вес три килограмма 500 граммов». Показал школу: «Тут я учился, пока нас в 10 классе не соединили с девочками»... Остановился у загса, где женился и развелся, потом на кладбище завернул — показать, где могилы его родственников. Я слушал его с таким удовольствием — это был бесплатный концерт (а одесский разговор — он тональный, требует точности воспроизведения).

Только через полтора часа таксист привез меня, наконец, в гостиницу. «Я тебе надоел?» — спросил напоследок. «Да нет, Боже упаси». — «Ну хочешь, завтра опять приеду?». И, помолчав, добавил: «Знаешь, у меня родной брат уехал в Америку лет 30 назад. Живет вот так (показал выше головы), а я здесь остался и живу вот так (показал по шею). И что, из-за такого кусочка я должен уезжать?».

— Это и есть Одесса!

— Вернее, то, что от нее, слава Богу, осталось. Сейчас я плохо Одессу знаю... Приезжаю на «Юморину» — это один-два дня, а там же надо крутиться, жить. Правда, молодежь принимает прекрасно: я даже иногда не могу выйти на улицу — сразу обступят...

«МОЛОДОСТЬ, УПРУГОЕ ТЕЛО, СТОЯЧАЯ ГРУДЬ В ПУПЫРЫШКАХ — И ВПЕРЕД!»

— Догадываюсь, чем вы их берете, — кто еще может так рассказать об особенностях одесского секса?

— Это меня друг подбил, который издает журнал «Секс и мы». Позвонил: «Роман, напиши о сексе». Я ему: «Юра, ты что сдурел?». Он: «Я обращался к Мише — Миша не хочет». Что ж, начал я вспоминать...

— ...и поняли, что молчать не имеете права?

— Понимаете, секс в Одессе ничем не отличается от секса в Перми или в Новосибирске — разница только в том, что на юге лето длиннее и много зелени, особенно кустов. В Одессе секс начинался в шесть-семь часов вечера, когда все судорожно искали хату. Есть хата — есть секс, нет хаты — есть парк. Хорошо, если лето: природа спрячет, а самое большое несчастье — это осень, зима. Колготки, гамаши, брюки, свитера, хотя есть вариант — дачи. Родители греются дома, а мы на даче. Бутылка крепыша, шпроты, холодный матрас, молодость, упругое тело, стоячая грудь в пупырышках — и вперед! Не говорю о зажиточных — у них все условия: бани, горячая вода, бассейн, шашлык, шампанское, — а рабочей молодежи что делать?

— Вы разве к пролетариату себя относили?

— Конечно. Трудовую карьеру я начинал наладчиком на швейной фабрике. Зарплата низкая, хаты нет, зато объект секса имеется. В моем цеху 80 девиц — большинство из деревни. Кровь с молоком, все торчком... Работали они в жару 30-35 градусов: крыша плавилась, моторы плавились, духота... Девчонки раздевались и сидели в трусах и черных лифчиках — возле каждой стояло ведро с водой, и они периодически обливали себя с ног до головы. От их тел шел пар, и меня, пацана, бросало в дрожь. Особенно было интересно подлезать под станок починять ремень. Отверткой я щекотал их между ногами — стоял хохот. Такая игра!.. Многим это нравилось, и они частенько подзывали меня еще починить ремень.

— Девушка ваша была красивая?

— Фантастически — когда я шел с ней по Дерибасовской, все на нее смотрели. Меня никто еще тогда не знал, а с ней, как оказалось, знаком был весь город — та рабочая молодежь, у которой тоже не было хаты.

Слава Богу, зима быстро заканчивалась и начиналось лето: парки, пляжи, палатки, музыка до утра — Ободзинский, Магомаев, Утесов, ночные купания. В отличие от сегодняшнего дня в Одессе было много круизов, катеров, лодок, куреней (это небольшая хата на берегу с топчаном, консервами и, конечно, с крепышом). Владелец куреня чувствовал себя королем — у него был большой выбор. С утра он ходил между телами и выбирал (а какие это были тела!) — рассказывал пошлые анекдоты, покупал мороженое и записывал на животе свой телефон.

Где-то часов в девять вечера солнце садилось в воду. Пары шли в курень, включалась музыка...

Бывало, он заходил в курень три раза в день...

— И так все лето!

— Само собой. Особый человек был спасатель на пляже — скольких он спас! У него была закрытая будка на сваях. Весь день его не было видно и слышно, и только часов в шесть вечера раздавалось: «Внимание, внимание! Говорит радиоузел пляжа «Аркадия». Девочки, до завтра!».

Почти все девушки носили легкие платьица без трусиков, и когда кому-нибудь приспичивало, проблем не возникало, ну а если трусики и были, они так просвечивали, что все знали: эти трусики из Сингапура, куда заходила китобойная флотилия «Слава».

О том, что в Одессе красивые девушки, уже известно повсюду: и в Америке, и в Сирии, и в Анталии. Я не был в Бразилии, но уверен: если бы их карнавал разрешить в Одессе...

Знаете, мой дорогой, как бы ни обнажали грудь и попу группы «Кефир», «Ряженка» и «Сгущеное молоко», как бы эти поющие трусики себя ни называли, по сравнению с одесскими красавицами они тянут на пэтэушниц. Одесситку можно было раздеть, снять с нее все, и если ты ей не нравился, звучала фраза: «А хуже тебе не будет?».

— Почему хуже?

— Так говорят в Одессе: это значило — отвали. Зато сегодня секс стал индустрией. В Одессе есть военное училище, где арабов учат военному делу, а в свободное от военного дела время они снимают в гостинице ресторан, загружают туда 30-40 девиц разного поведения, сидят, выпивают, танцуют, ведут их затем в нумера...

— Теперь я, кажется, понимаю, почему это училище недавно решили перевести во Львов...

— Ну да — они ж увозили наш генофонд! Многие одесситки стали арабками: кто второй, кто четвертой женой, и где-то на Аравийском полуострове наши девушки с тоской вспоминают Одессу, курень и Приморский бульвар, где возле знаменитой Потемкинской лестницы в парке они целовались так, что было слышно на Дерибасовской. В том парке ходили милиционеры с фонариками, высвечивали голые попы и кричали: «Шай-бу, шай-бу!». Самые удачливые брали палубные билеты на теплоход «Нахимов»...

— ...царствие ему небесное!..

— ...на котором ходили в Ялту и обратно. Ночь любви, луна, крепыш, музыка... «Нахимов» качался не от волн, а от секса, о котором какая-то тетка сказала, что его у нас нет. Я тоже этой плавучей хатой пользовался. У меня была швея — красивая и опытная, мне было 20, а ей 15, она была из приличной семьи (родители врачи), и она знала все. Те, кто побогаче, брали каюты: вот где не проверяли паспорта, как в гостинице, и ты мог взять с собой кого угодно, даже жену. Представляете, семь суток: Сочи — Сухуми — Батуми — Ялта и обратно...

— ...если сможешь...

— ...семь суток не спали, общались, любили... Лучшего места для секса нет. На берегу в Одессе, — в кустах, на песке — но все же страстно и темпераментно, а потом бросались в море и, лежа на спине, глядя в звездное небо, шептали: «Господи, как хорошо!».

— Когда вы уже посолиднели, стали известным артистом, у вас случались романы?

— Ну кто же о таких вещах вслух говорит? Помню, на Молдаванке снимали картину «Биндюжник и король» по Бабелю. В грязном старом дворе висело белье, бегали куры, и вот после съемки сидим усталые, отдыхаем, курим на ржавой мансарде, где гримировались, и вдруг заходит солнце, в лучах которого появляется Она — в прозрачном шифоновом платье, на высоких каблуках... Видимо, эта девушка снимала там комнату. Под взглядами всей съемочной группы незнакомка спустилась по лестнице и пошла к воротам. Туда подкатил старый «жигуль», она села в машину и уехала, послав нам воздушный поцелуй, а Евгений Александрович Евстигнеев, глядя ей вслед, задумчиво произнес: «Как же мы теперь без нее?». Вот это Одесса, и оставьте меня в покое, и не морочьте мне голову со своим сексом!

«В ШТАТАХ Я МНОГО РАЗ ВИДЕЛ АНАЛОГИ «КАМЕДИ КЛАБ» — ТОЖЕ ДИКАЯ ПОШЛОСТЬ»

— Нынешняя молодежь, наверное, знает уже вас по кино больше, чем по эстраде...

— Или по кино, или по каким-то рассказам. Пусть что-нибудь, но осталось — для меня это самое главное.

— Сегодня многие тинэйджеры уже не ответят, кто такие Ленин или Высоцкий, — что уже говорить о кумирах, на которых росли целые поколения? Думаю, что и о Райкине мало кто слышал...

— Даже о Чаплине понятия не имеют, а ведь чтобы оценить его игру, не нужно учить язык. Этот юмор — хотя он довольно тонкий — не требует каких-либо объяснений, здесь все и так видно, и тем не менее мои внуки абсолютно не знают Чаплина! Сын и дочь, которым по 30 с хвостиком, еще ничего, а уже их потомство смотрит «Камеди клаб», «ДурДОМ-2», вашу Сердючку...

В принципе, я понимаю, откуда это идет, — на телевидении, к сожалению, все деньги решают. Конечно, есть там и прекрасные программы, такие, как «Танцы на льду». Слава Богу, что молодежь интересуется фигурным катанием, шоу на паркете... Я могу не понимать, что происходит в передачах «Минута славы» и «Фабрика звезд», — а для них это нормально: они все подряд смотрят и на этом, увы, вырастают.

Мы на книгах воспитывались, я в библиотеки ходил до и после школы, а иногда и вместо, читал запоем. Уже работая у Райкина, заочно учился в ГИТИСе: проштудировал всю западную литературу, все пьесы... Мне очень нравилось узнавать что-то новое в изобразительном искусстве, в музыке — во всем, и это помимо школы Райкина, которая для профессии крайне важна...

Без школы вообще ничего не возможно, скажем, бывшие кавээнщики из «Камеди клаб» — ребята способные, но они, на мой взгляд, так и остались командой КВН, только в ухудшенном варианте, потому что их шоу, очень пошлое и малоинтересное, рассчитано на примитивную публику. Да, к ним уже привыкли, они в эту систему вошли, но мне больше зрителей жалко, которые там сидят, и потом, это же все заимствовано у американцев.

В Штатах я много раз видел аналоги «Камеди клаб» — тоже дикая пошлость. Наши умельцы взяли прием и сварганили собственную программу. Ну да ладно, Бог с ними — эти люди просто зарабатывают. Кто как может, так и выживает. Масса прекрасных драматических актеров снимаются у нас в сериалах, но я понимаю — им нужны деньги. Сейчас такая жизнь, что они, если в театрах еще и играют, то исключительно для себя, а в принципе, одни и те же лица кочуют из фильма в фильм.

— Этот поток выхолащивает?

— Нас — меня! — уже не выхолостит, а вот для молодежи это чревато. В Ленинград я приехал в 22 года, когда театр Товстоногова переживал расцвет: там играли Юрский, Копелян, Стржельчик, Смоктуновский, Доронина, Шарко, Басилашвили, Борисов ваш киевский — ну что вы, каждый человек — целый театр! Сейчас могу назвать от силы десяток таких актеров по всей России, а тогда столько было в одном коллективе.

— Поразительно все-таки: в той затхлой атмосфере появлялись яркие личности, незабываемые спектакли и пьесы, а сейчас все можно и ничего подобного нет...

— Вы знаете, в тюрьме люди тоже иногда удивительные вещи изобретают. Сидят, что-то выдумывают, выпиливают...

— Не при нас будь сказано!

— Это случается всегда, когда есть сопротивление, а у нас же с Витей Ильченко не приняли ни одной программы. Ни одной! А сделали мы, между прочим, 13 спектаклей.

«НА РАЗОГРЕВЕ У НАС РАБОТАЛИ ПУГАЧЕВА, БОГАТИКОВ И РОТАРУ»

— Худсоветы преодолевали с боем?

— В первый же наш приезд в Киев 18 концертов в Октябрьском дворце сняли. Мы привезли спектакль «Как пройти на Дерибасовскую?» — это такой юмор, такой шлягер: что крамольного они там нашли? Не знаю! Киев всегда Одессу давил, и хотя киевскую публику я очень люблю...

— ...местные чиновники были — не дай Бог!

— Долбодубы — я их так называл. Это был ужас: нам запрещали играть «Ликероводочный завод». «Шо, у нас вся страна пьеть?» — возмущался начальник Управления культуры. Даже когда в Москву переехали, там тоже первый спектакль Жванецкого закрыли (потом, правда, смилостивились). И второй спектакль по Чехову (мы его с Любой Полищук играли) зарезали. Вот Хармса почему-то вдруг разрешили.

— Не поняли...

— Знаете, мы все равно выкручивались. Что-то не пропускали в Одессе — везли это в Киев, рубили там — показывали в Москве. По сути, у нас ничего не пропадало — мы сыграли полтыщи вещей, я прочитал примерно 100 монологов. Увы, записей сохранилось мало: в ту пору не было возможности ездить и одновременно снимать, записывать. Я вот наскреб материала на три диска: на двух — наши выступления с Витей, на третьем — спектакль «Моя Одесса». Порой слышу, как какая-нибудь певица говорит: «Я сейчас презентую 15-й диск». «Боже мой! — думаю. — Откуда их столько? Что, чего?». Еще и в Лондоне где-то записывают...

— Я еще застал несметное количество ваших записей на магнитофонных бобинах (многие уже и не знают, что это такое!), которые ходили по рукам. «Вы не скажете, как пройти на Дерибасовскую?», «Полкирпича», «Авас»...

— К сожалению, то, что на этих пленках было, восстановлению не подлежит.

...Ой, вы меня в самом начале за оперный спрашивали, и я вспомнил. Когда мы втроем: Миша Жванецкий, Витя и я — ушли от Райкина, вернулись в Одессу, но нам разрешили играть только одно отделение, «Второе нельзя!» — сказали. Кто это придумал, не знаю, но срочно нужно было найти хоть кого-то... До этого с нами работали на разогреве Пугачева, Богатиков и Ротару — мы играли второе отделение, а они первое (тогда, году в 70-м, их еще мало кто знал, но уже было видно, что певцы очень способные). В общем, мы мыкались-мыкались (кого ни возьмем, не стыкуемся с ними никак), и вдруг приходят четыре огромных амбала и...

— ...начинают вас бить...

— Нет, начинают петь, да так, что мы с Витькой обалдели. Это были Саша Ворошило, Ваня Пономаренко, Коля Огренич и Толя Бойко...

— Хорошие, однако, ребята!..

— ...в разное время ставшие лауреатами конкурса имени Чайковского: кто занял первое место, кто второе, кто третье... Жили они впроголодь, как и мы. Из дому им присылали сало или какую-нибудь колбасу, но хлопцы здоровые, есть хотят — вот и решили подработать. Напрокат взяли четыре фрака, и мы поехали — я уже не скажу куда. Успех они имели колоссальный: итальянское бельканто (напевает мелодию), голоса потрясающие, но платили за концерт гроши: мы получали, по-моему, восемь рублей, а они шесть.

Приехали сюда, в Киев, и нас поселили прямо на Крещатике (не помню сейчас, как называлась гостиница). После концерта, а прошел он прекрасно, взяли бутылку водки и три бутерброда — все, что могли купить. Сидим в номере, отмечаем... Дело было летом, окна распахнуты настежь, а ребята подвыпили и затянули вчетвером «Розпрягайте, хлопцi, коней». Потом пошли другие украинские песни, и так они в четыре голоса выводили — прямо как Паваротти, Каррерас и Доминго (ну, может, репертуарчик немного похуже). Под гостиницей уже целая толпа собралась, а они поют, им снизу хлопают, а они поют. Я шутя вышел с шапкой, люди начали рубли и трешки кидать... Набросали доверху — мы потом на эти деньги неделю еду покупали. Самое интересное, что когда через день, после следующего концерта, мы опять окна открыли, снизу стали кричать: «Эй вы там, закройте рты! Перестаньте шуметь — что вы распелись?».

«ТЫ ЧТО, — СПРОСИЛ РАЙКИН, — ПОНИМАЕШЬ В ЮМОРЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ Я?». — «ВИДИМО, ДА!» — ОТВЕТИЛ Я И ТУТ ЖЕ НАПИСАЛ ЗАЯВЛЕНИЕ ОБ УХОДЕ»

— Аркадий Райкин: человек-эпоха, грандиозный артист... Как считаете, вам со Жванецким и Ильченко посчастливилось у него работать, или сегодня вы сожалеете об этих годах, потому что расстались с ним плохо?

— Нет, ну что вы, Райкин для нас по-прежнему царь и Бог, великий актер, которого мы наблюдали в непосредственной близости... На протяжении семи лет я же стоял за кулисами каждый день.

— Представляю, какая школа!

— Это даже больше, чем школа: ты видишь мельчайшие нюансы, подмечаешь, что он сегодня делает не так, как вчера, — все это собирается по крупицам и откладывается. Мало того, он же взял нас из самодеятельности, без театрального образования (я вообще говорил с сильнейшим одесским акцентом — сейчас немножко лучше)... Следом за мной приехал Витя, потом Миша — так мы и объединились.

— Вы все-таки были провинциалами?

— Ну разумеется — Одесса все равно провинция, пусть и известная на весь мир.

— Райкин немножко вас обтесал?

— Даже не столько он (хотя Аркадий Исаакович тоже приложил к этому руку), сколько Ленинград. Я же вам говорю: мы смотрели все спектакли БДТ, а потом, когда у нас появился собственный репертуар, как где-то премьера, так Карцева с Ильченко звали. Участвовали во всех вечерах театральных: у Акимова, в Москве у Эфроса, в «Современнике» — где только можно. Безусловно, мы все равно считали себя театральными актерами, у нас действительно была школа, но учили нас также атмосфера в театре, уровень общения, поездки за границу.

Меня единственного Аркадий Исаакович допускал слушать, как он репетирует монологи, а это очень интимная вещь — по себе знаю. У меня монологов много (я вообще был в этом жанре мастером и сейчас работаю в нем один). Для нас было важно все: отношения Аркадия Исааковича с женой, культура театра и личная... Не дай Бог от тебя будет пахнуть перегаром...

Один раз в Одессе он меня выгнал со сцены. Я жил у мамы, она сделала мне котлетки с чесночком, и, сытно отобедав, я пришел играть с ним интермедию. Райкин потянул носом: «Ты что, ел чеснок?» — оторвался от текста. Ну, думаю, импровизирует. «Да, Аркадий Исаакович, — говорю, — котлетки у мамы». Он хмыкнул: «Ну так иди доешь», и мне пришлось уйти со сцены, он доиграл один.

...Райкин очень много нам дал, и я бы не сказал, что расстались мы со скандалом.

— Да, а я слышал, будто напоследок вы ему нахамили...

— Боже упаси! Единственно, когда первый раз уходил, сказал ему, что понимаю юмор больше, чем он.

— Ничего себе!

— Мы тогда репетировали Жванецкого — первый в театре Мишкин спектакль «Светофор», замечательный по остроте, по всему, а ставить его Райкин пригласил режиссера из Ленинграда — пожилого человека, который Одессы не видел. Райкин ее тоже не знал, поэтому и у него не всегда получалось, хотя как гениальный человек он чувствовал: мы с Витей все делаем точно. Мы ж ничего не играли — просто разговаривали, как привыкли, а я же любил импровизировать.

Каждый раз, приходя на репетиции, приносил новый вариант, и так раз 15. Райкин начинал кипятиться: «Рома, остановись, ну сколько можно!». Есть просто в драматическом искусстве такой закон: что-то нашел — закрепи, а потом иди дальше, но меня все время несло, я что-то придумывал, продолжал экспериментировать, причем иногда новый вариант был гораздо хуже прежнего.

Словом, однажды он подошел раздраженный: «Вы не то делаете». Я возразил: «Аркадий Исаакович, мы попробуем». Райкин разозлился: «Ты что, понимаешь в юморе больше, чем я?». — «Видимо, да!» — ответил я и тут же написал заявление об уходе прямо на сцене — Миша и Витя не успели мне даже моргнуть.

— Ну и характер!

— Что делать — я вспыльчивый, я одессит. Это сейчас немножко уже успокоился.

— Райкин это заявление подписал?

— Подмахнул моментально, и на следующий день я уехал в Одессу.

— Странно, почему же Аркадий Исаакович не попытался вас удержать? Все-таки артист вы хороший...

— Райкин никого не удерживал, и вообще, люди сами никогда от него не уходили. Я, кстати, через полтора года вернулся. Вот когда мы уволились уже втроем: Витя, Миша и я, — это очень его разозлило. Очень, очень! Все-таки он нас уважал, брал на свои левые концерты...

— ...и на Жванецком держался, в общем-то, весь его репертуар...

— Ну нет — Мишин был только один спектакль: все. У Райкина весь Советский Союз в авторах был, а ушли мы, потому что поняли: пора. У нас уже появился собственный репертуар, мы были в возрасте...

«ИЗ ОДЕССЫ МЫ УЕЗЖАЛИ НА ГАСТРОЛИ НА ВОСЕМЬ МЕСЯЦЕВ — В РЕЗУЛЬТАТЕ ДЕТИ ВЫРОСЛИ БЕЗ МЕНЯ»

— Словом, выросли из коротких штанишек. Он вам потом мешал, пытался ставить подножки?

— Что-то там с Мишей происходило, немножко со мной, но я не хочу об этом. О Райкине вспоминаю только хорошее...

— Но при нем лично вас в тень задвигали? Было такое, что есть мэтр, а остальные пусть знают свое место?

— Как бы вам объяснить? Вот смотрите: в киевском «Динамо» блистал в нападении Шевченко (я взял пример из футбола, потому что его люблю). Он был такой один, — ну, может, еще Ребров! — и когда выходил на поле, вся команда играла фактически на него.

— Тут та же история?

— Да. Да! Так же было, когда Блохин забивал, Бурячок... (Я могу долго фамилии перечислять, потому что и киевский, и одесский футбол хорошо знаю). В театре все должно строиться именно на таком принципе, и когда вместе собирается много звезд, это очень плохо. Вы же видели, как сборная Советского Союза играла или сейчас — сборная России. Каждый тянет одеяло на себя, им трудно умерить амбиции. Другое дело, когда есть команда.

Я вот сказал, что мы с Райкиным на левые концерты ездили... Представляете, Аркадию Исааковичу тоже на жизнь не хватало.

— Но это же было опасно тогда, правда?

— Опасно, но мэтра никто не трогал.

— Сколько за левый концерт платили?

— Бросьте, смешно сказать. Нам отстегивали 19 рублей, а сколько Райкину, не знаю — деньги его не считал, но вряд ли он просто так ехал в Баку, в Одессу, в Ташкент летом, в самую жару. У нас уже были вещи, которые стали шлягерами: «Авас», «Кассир и клиент», «Везучий и невезучий», — и мы давали ему отдохнуть. Не скажу, что это было на его уровне, но достаточно хорошо. Он нам звонил вдруг где-то в июле: «Поехали в Донецк». — «Мы отдыхаем, Аркадий Исаакович». — «Все, собрались — завтра концерт».

— Это правда, что он еще с фронта дружил с Брежневым?

— Исключено: дружба с генсеком, как и с любым вершителем судеб, зачастую плохо кончается. Нет, во время войны Райкин выступал на Малой земле перед солдатами, а Брежнев командовал фронтом, и наверное, они виделись. Может, общались, здоровались: тогда оба попроще были — это потом уже...

— Тем не менее, насколько я знаю, вопрос о переселении театра «Сатирикон» из Ленинграда в Москву Леонид Ильич решил за 15 минут...

— Но до этого Райкин в течение 15 лет не мог переехать.

— А хотел?

— Очень, потому что Григорий Васильевич Романов, бывший первый секретарь Ленинградского обкома, люто его ненавидел.

— За что?

— Не знаю и даже не догадываюсь, чем Аркадий Исаакович навлек на себя начальственную немилость. Так бывает: какой-то человек вдруг на дух тебя не переносит... Райкин это ощущал постоянно — и программы его запрещались, и много всякого было... Кроме того, у него и дочка, и сын жили в Москве, да и вообще, в столице больше возможностей. Мы из Одессы выезжали на гастроли на восемь месяцев, как моряки, — в результате дети выросли без меня, потому что надо было пахать. В течение 30 дней мы давали по 30-40 концертов, а ведь хорошей аппаратуры тогда не было. Рвали глотки, но зарабатывали по 500 рублей ежемесячно — сумму, которая по тем временам позволяла прилично жить...

— ...и даже скопить на «жигули»...

— Ну нет, о машине и не мечтали. Хватало на пропитание, на детей...

— ...на банкеты...

— Ну, это сильно сказано. Я жил за городом — купил там дачу. Сначала хотел со знакомым на пару, а потом одолжил деньги и стал полным домовладельцем. Стол был всегда накрыт, и кто хотел, к нам заходил. Напротив располагался Дом актера «Украина», туда от нас шашлыками тянуло, и когда столовская еда надоедала, отдыхающие приходили покушать. Дом у нас был хлебосольный, жена очень хорошо готовила.

«ЗА 30 ЛЕТ МЫ ПОССОРИЛИСЬ С ВИТЕЙ ИЛЬЧЕНКО ТОЛЬКО ОДИН РАЗ — ИЗ-ЗА ДЕВУШКИ»

— Обычно считается, что на детях прекрасных актеров или представителей других творческих профессий природа отдыхает, но Константин Райкин стал из этого правила исключением. На ваш взгляд, почему?

— Об этом надо спросить у него, но Костя и впрямь актер потрясающий. Недавно виделся с ним на вечере, посвященном его матери Руфи Марковне. Собралось сотни полторы пожилых людей, пришли коллеги, оставшиеся от того театра (к сожалению, многих на этом свете уже нет), и вспоминали о Роме, как все ее называли. Руфь Марковна была уникальной женщиной — полиглотка, интеллигентка...

Одно время я раз в месяц играл у Кости в «Сатириконе» свой спектакль, так что мы с ним... Ну, не скажу, что дружим, но взаимное уважение испытываем. Как раз накануне вечера памяти Ромы я из-за болезни сидел дома и увидел по телевизору спектакль «Синьор Тодеро-хозяин» — испанскую такую вещь. «Костя, — признался ему, — меня уже мало чем удивишь. Я аплодировал Смоктуновскому в «Идиоте», в ленинградском Театре Пушкина кричал «браво» Симонову в его последнем спектакле «Перед заходом солнца», наблюдал становление «Современника», Эфроса, за границей в театрах бывал, но такого даже представить не мог — я преклоняюсь». Ну а он парень скромный, очень воспитанный, и засмущался... Все лучшее от родителей перенял...

Ничего природа не отдыхает, особенно на Косте. Кому-то нравится то, что он делает, кому-то нет, но я этот спектакль никогда не забуду — его Стуруа ставил, по-моему. Так прямо и сказал: «Костя, это гениально!».

— Помню ваше прощальное выступление с Виктором Ильченко в Киевском дворце спорта в начале 90-х годов. Оглушительный успех, шквал аплодисментов...

— (Вздыхает)...и Витя, лежащий на диванчике за кулисами. Очень плохой, уже уходящий...

Наши гастроли были расписаны на весь 92-й год: Америка, Израиль, Германия, Австралия, и когда Витя ушел, я поехал один — благо у меня был репертуар. Когда выходил на сцену, никто еще не знал... (Пауза, в глазах стоят слезы). «Так получилось, — говорил, — что я приехал один», и люди вставали...

Это был настоящий кошмар, но все концерты я отработал, а на обратном пути, когда 16 часов летел из Майами, так вдруг стало тоскливо... Девочки-стюардессы узнали меня и пересадили в бизнес-класс: «Устраивайтесь удобнее, там все равно никого нет». Я попросил: «Дайте, пожалуйста, бумагу», — и начал писать. Такое вдохновение накатило, что ничего не ел и не пил, хотя мне приносили... Перед глазами вся наша жизнь прошла: как познакомились, как работали, как жили...

— Хороший он был человек?

— Очень! Настоящий интеллигент! В Вите было то, чего мне не хватало: я крайне вспыльчивый, а он, наоборот, спокойный.

— Вы, получается, друг друга уравновешивали...

— Абсолютно, и хотя мы разной национальности, у нас никогда не было из-за этого трений. Моя мама встречала его как родного, когда он приходил к нам, и точно так же меня принимала его мама. Все было вместе: дети, гастроли, отдых, а его уникальный инженерный талант — Витя же все время читал журнал «Наука и техника»! Мы с Мишей танцевали в гостинице с девочками, а он сидел, уткнувшись в очередную статью. Ильченко безумно любил технику и вообще не хотел быть актером. Сперва участвовал с Мишей в институтской самодеятельности, затем пришел в «Парнас» — был такой студенческий театр. При этом в 25 лет стал начальником отдела испытания новой техники Одесского пароходства.

— Вы когда-нибудь ссорились?

— Один раз — из-за девушки, еще в Ленинграде... Она была очень красивая (не помню уже, кто ее привел), и мы начали оба за ней ухаживать — одновременно. В результате побили горшки и неделю не разговаривали, хотя вместе играли на сцене...

— Кому же досталась девушка?

— Мы ее просто выгнали, чтобы не портила жизнь. Безусловно, у нас случались какие-то споры, но все равно: я мог орать, кричать (вспылил же с Райкиным, из-за чего уехал!), а Витя был абсолютно другой.

«ПО-НЕМЕЦКИ ВИТЯ ГОВОРИЛ БЛЕСТЯЩЕ — КАК ПУТИН»

— Высоцкий когда-то пел: «Для меня словно ветром задуло костер, когда он не вернулся из боя». Когда Ильченко скончался, вы ощутили примерно то же?

— (Вздыхает). Уже 15 лет я работаю один, сделал за это время четыре моноспектакля... Сначала Витя приходил ко мне на репетиции, сидел в зале, подсказывал, поправлял, потом уже не мог ходить... Ему я посвятил спектакль «Моя Одесса», который поставил Розовский. Играл его года два или три, и до сих пор какие-то куски показываю, потому что получилось очень удачно. Затем вышел «Престарелый сорванец» (его поставил Миша Левитин, наш друг-одессит, ставший режиссером «Эрмитажа»), потом был «Хармс! Чармс! Шардам...», которого мы играли с Любой Полищук, спектакль Альтова «Зал ожидания»...

— Вы до сих пор жене Ильченко помогаете?

— На свои сольные вечера беру с собой для продажи несколько книг, кассеты и вырученные за них деньги отдаю Тане Ильченко. Трудно даже говорить о тех несчастьях, которые эту семью постигли: то дача сгорела, то сын Витин умер... Помогаем, поддерживаем все время — и Миша, и я, а как иначе? Думаю, и Витя бы так поступал.

— Насколько я знаю, в вашей семье говорили на идиш — почему же, когда вы на нем репетировали, у Ильченко получалось лучше? У него были феноменальные способности к языкам?

— Дело в том, что он оканчивал у себя в Борисоглебске немецкую школу. Недавно я был в Воронеже и обещал заехать на Витину родину, но не получилось — оказывается, от областного центра туда еще 240 километров пилить. Дай Бог, все равно как-то договоримся, может, сделаю даже гастроли, чтобы там побывать — хочу пойти в школу, где он учился. По-немецки Витя говорил блестяще, вот как Путин, — правда, я не знаю, что тот заканчивал...

Когда мы работали у Райкина, жили с Витей в одном номере, и он меня все подбивал: «Давай изучать немецкий». Дал мне много уроков, и я уже простые предложения составлял — благо слух у меня ничего. Мы же играли с ним и на венгерском, и на румынском, и на чешском, и на болгарском...

«С Мишей мы иногда били горшки из-за того, что я импровизировал. Это и сейчас, к сожалению, случается...». Ильченко, Карцев, Жванецкий, 80-е годы

— ...да вы что!..

— ... сделали даже часовую программу на хорошем английском — должны были выступать с двумя американскими актерами.

— Это же каторжный труд!

— Над этим проектом работали год, текст уже от зубов отскакивал. Тот же венгерский — весьма сложный язык, но мы на нем шпарили «Авас»...

Вообще, «Авас» имел такой успех, что Аркадий Исаакович не знал, куда в спектакле его вставить: пробовал и в начале, и в конце, и посередине... Венгры минут 20 смеялись... Страшнее всего было в первый раз: если одно слово забудешь — все, падаешь без парашюта, но мы были молоды, имели хорошую память, некоторое нахальство, стремление... Потом шпарили на румынском, а когда приехали в Софию, я раздухарился: «Аркадий Исаакович, монолог буду читать на болгарском». Он отрезал: «Не надо! Я по-русски, а ты по-болгарски? Ишь чего захотел», но прошло какое-то время, и согласился: «Ну давай». И вот я вышел, читаю... В зале хохот стоит сумасшедший, зрители свистят, наша театральная труппа сбежалась...

Смеются, короче, один день, второй, третий... Месяц мы гастролировали, и все это время и в зале, и за кулисами народ ухохатывался. Оказывается, я в своем монологе использовал жест, который в Болгарии имеет другое значение, и как только его делал, люди буквально со стульев падали. Все это знали: и Райкин, и наши актеры, но мне не сказал никто, а я-то думал, что гениально играю. Ой!

«Я НИКОГДА НИКОМУ НЕ ЗАВИДОВАЛ, А ЕСЛИ РЕВНОВАЛ — ТО ТОЛЬКО ЖЕНУ»

— И у вас, и у Жванецкого еще тот характер, что не мешало, однако, столько лет идти рука об руку. Правда, в конце концов вы произнесли историческую фразу: «Жванецкий от меня устал, я работаю с Альтовым». Что-то произошло?

— На самом деле, ничего. В ноябре у меня дурацкий юбилей — 45 лет на сцене, а с Мишей мы вместе все 46, потому что познакомились в 61-м году в театре «Парнас». Его я играю по-прежнему, но с тех пор, как Витя от нас ушел, у меня Театр одного актера, моноспектакли (от миниатюр пришлось отказаться). Не скрою: многие драматические актеры предлагали мне выступать вдвоем, но я на это пойти не мог.

— Как-то нехорошо бы выглядело?

— Нет, дело не в этом: репетировал же Золотухин Гамлета, когда заболевал Высоцкий, но я человек постоянный, даже с одной женой 40 лет — дай Бог ей здоровья, и мне вместе с ней! Не люблю переезжать, менять квартиру, обстановку, привычную еду... Даже когда сюда, в Киев, наведываюсь, обязательно захожу на Крещатике в ресторанчик, где ем котлеты — забыл, как они называются.

— С чесноком?

— Нет, с пюре и огурчиком — это моя любимая еда, и я всегда ее здесь заказываю. Жаль, сегодня из-за вас туда не пойду — задержался, а что касается Миши...

Жванецкий — это наше все, он значит для меня даже больше, чем Райкин, потому что репертуар любого актера определяет автор. Любого — и Райкина, и кого угодно. Ну разве что Чаплин был сам по себе, но это кино — совершенно другое дело. Сейчас почему юмор такой недалекий? Потому что у артистов нет авторов. Мало того, нет на сцене и личностей, к которым можно что-то, так сказать, прикрепить. Вот Жванецкий — личность, Миша до сих пор пишет так, что с ума можно сойти: не исписался, не выдохся. Казалось бы, ему уже с головой хватит, его цитируют в Думе, он получил то, что хотел: популярность, награды... Нет, все равно сидит и работает.

С Альтовым же у нас давно (еще Витька был жив) возник замысел сделать спектакль под названием «Зал ожидания»: вроде в аэропорту все сидят и никуда не летят. Там уже школы открылись, пассажиры рожают детей, взлетная полоса заросла... Не помню уже, наша или Сенина идея была, но мы поговорили и забыли, и вдруг она опять всплыла. Мы с Альтовым встретились и... Много там из моей книжки, я немножко импровизировал: якобы лечу в Одессу, а самолет задерживается, и мне приходится общаться с товарищами по несчастью.

Начинается с того, что я иду через зал и с публикой разговариваю: «Вот не летим, что делать?». Потом поднимаюсь на сцену, гаснет свет и начинается спектакль. Стоят наши сумки, а затем появляются персонажи, которые в аэропорту живут. Там и украинский был монолог, и грузин (такой грустный, потрясающий!) говорит о положении на Кавказе, предлагает вишню — он здесь деревце посадил, оно уже выросло. Вообще, этот жанр позволяет сыграть все: от трагедии до фарса.

— Со Жванецким вы били горшки?

— Бывало.

— Из-за чего?

— Из-за того, что я импровизировал (смеется). Близко к тексту играл, и это до сих пор, к сожалению, продолжается.

— Ну, а взаимная ревность: кого-то зал принял лучше, кто-то пользуется большим успехом, — была?

— Никогда, хотя с другими это случалось, даже с Райкиным. Я же вам говорю: после миниатюры «Авас» смех не смолкал 20 минут, и все это время Аркадий Исаакович стоял за кулисами и смотрел... Недавно Миша написал мне какое-то поздравление, где напомнил об этом: «Что ты скулишь? Сейчас они вызывают хохот, а помнишь, как вы исполняли «Авас» и зал разрывался, а Аркадий Исаакович стоял сбоку?»... Потом он вошел в «Авас» и мы играли втроем.

— Да?

— Ну конечно — эту пленку все время показывают. С любым может произойти, но я никогда никому не завидовал. Если и ревновал, то только жену, а в искусстве чужому успеху всегда радуюсь. Вот сейчас сижу и думаю: когда же у нас на сцене появится человек, способный меня рассмешить, а то чувствую себя полным идиотом. Сколько всего смотрю, постоянно переключаюсь: то «новые русские бабки», то Сердючка, то еще кто-то — и ни разу не улыбнулся.

— Неужели вы не смеетесь над остротами Петросяна и Степаненко? Может, у вас нет чувства юмора?

— Иногда меня может рассмешить Ян Арлазоров, потому что он театральный актер — у него моссоветовская школа. (Ему скоро исполнится 60, так я даже написал поздравление). Нравятся мне и создатели «Городка» Олейников и Стоянов.

— Правда, хороши?

— Тоже есть школа, хотя заметен некоторый перебор с переодеванием в женщин. Ну сколько можно, а с другой стороны, ребята уже много лет на экране, и где напастись новых идей? Сложно...

«СЕРДЮЧКА — ЭТО ПАТОЛОГИЯ, А С ХАЗАНОВЫМ Я НЕ В ОЧЕНЬ ХОРОШИХ ОТНОШЕНИЯХ — ПО ЧИСТО ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ КАЧЕСТВАМ»

— Хазанов ведь тоже замечательный мастер, хотя и сошел с дистанции. В чем его трагедия, на ваш взгляд?

— В отсутствии автора — от него ушли Хайт, Городинский, и он исчез. Гена пытался потом что-то делать: появлялся то в гриме Сталина, то в гриме Гоголя.

— Как эстрадный актер он может еще возродиться?

— Если появится автор, конечно. Гена на редкость талантливый, прекрасно играет спектакли... Впрочем, я с ним не в очень хороших отношениях — по чисто человеческим качествам.

— Его?

— Ну, разумеется — я-то гораздо лучше.

— Что вы о Верке Сердючке думаете?

— Ой, не кажiть, не кажiть...

— Но почему?

— Патология. Иногда спрашиваю себя: да что же такое? Данилко и в самом деле симпатичный, способный парень.

— Способный или очень талантливый?

— Насчет таланта не знаю, потому что ничего, кроме его разухабистой тетки, не видел. Если бы он мне показал еще что-то, я бы сказал.

— А чем вам не нравится тетка?

— (Разочарованно). Та-а-а! Это всегда будет иметь успех — так же, как любая пародия, независимо от того, плохо она сделана или хорошо. Ну вот послушайте: в свое время все сходили с ума от фильма «В джазе только девушки», а я никогда его не воспринимал и даже не улыбался, когда смотрел.

— С картиной «Здравствуйте, я ваша тетя» та же история?

— Нет, успокойтесь. Кстати, я хотел привести этот пример — вы его у меня с языка сняли. Калягин и Табаков тоже играют женщин, но у них, в отличие от американских актеров, есть драматическая школа и нет патологии. Там все настолько естественно, сделано «изнутри»...

— Ну хорошо: какая патология у Андрея Данилко?

— Опять же у него нет автора. Когда артист еще был «проводницей» и разговаривал с людьми, просто нес какую-то чушь — это одно, а когда он — или она? — запел, я вообще перестал это воспринимать.

— Чем в таком случае объяснить его грандиозный успех?

— Тем же, чем ажиотаж вокруг «Камеди клаб» или «Бла-бла шоу».

— Извините, конечно, но это не тот успех...

— Как не тот? Они собирают 5-10-тысячные аудитории и проходят на ура. У молодежи, конечно...

— А второе место Сердючки на «Евровидении» — это, по-вашему, как понимать?

— (Пауза). Не знаю. Для меня, честно говоря, «Евровидение» — полусамодеятельный конкурс, потому что в Америке каждая вторая баба выйдет и споет так, что вы ляжете и моментально умрете.

— Особенно если черная...

— Сравнивать есть с чем, поэтому фильм «В джазе только девушки» — это неуклюжее кривлянье. Любой фарс должен играться очень серьезно и натурально, и говорю это не потому, что придираюсь, — высказываю свое ощущение.

— На мой взгляд, в высшую лигу советского юмора входят Райкин, Жванецкий, Карцев — Ильченко, Хазанов, Задорнов... Вы этот список продолжить можете?

— Были еще Миронова и Менакер — тоже актеры с драматической школой, чего не скажу о Тарапуньке и Штепселе, которых очень любил, уважал, но... Я веду речь о театре, а у них чистая эстрада.

— И очень уж, так скажем, советская...

— Само собой, но что еще можно было в Киеве делать? Хотя случались у них и острые вещи. Высшая лига советского юмора... (Задумчиво). Ой, в Москонцерте было три тысячи человек, и из них примерно треть — юмористы, конферансье. Их имена вам ни о чем не скажут, а я знал многих.

— Ладно, перейдем к персоналиям. Петросян — высшая лига?

— В общем-то, да, во всяком случае, сегодня есть много артистов хуже его (кстати, у Жени я не нахожу пошлости).

— Новикова — высшая лига?

— Я бы сказал, да, хотя у Клары тоже беда с авторами. Конечно, еще Шифрин — это ребята с хорошей школой.

«РАЙКИНА Я ИНОГДА ТАК СМЕШИЛ, ЧТО ОН ПРОСТО ПАДАЛ»

— Данилко туда не попадает?

— Нет, это махровая самодеятельность. Так же, как «Камеди клаб». Мах-ро-вая! Между прочим, самодеятельность тоже разная есть. Вы видели в КВН маленького армянина Галустяна? Он сейчас будет со мной в кино сниматься — потрясающий парень! Или был Ян Левинзон — все это прирожденные актеры. О себе я уже не говорю, потому что тоже ничего не кончал, и вроде получилось...

— Как, а ГИТИС? Такой вуз, по-вашему, ничего?

— Ну я же заочно учился. Повторяю: авторы и школа — это все, я вам клянусь!

Вчера, собираясь в Киев, смотрел «Танцы на льду» на канале «Россия». Мне кажется, телевизионщики шпионят за конкурентами, потому что все время повторяют друг друга.

На Первом сделали отличное шоу «Звезды на льду»: Второму тоже неймется, но то, что они показали, — это же ужас! Участники падали, жюри, видя, как они бьются головами об лед, хохотало, а в конце зрителям сообщили: «Завтра мы опять проведем кастинг, поедем туда-то». Понимаете, если один раз было неплохо, копия почти всегда выглядит комично... Думаю, ничего хорошего не получится и у одного из самых моих любимых режиссеров Михалкова, который взялся за вторую серию «Утомленных солнцем».

— Нельзя дважды войти в одну реку?

— Практически невозможно, хотя иногда исключения из правил бывают. Вот удивительно, но получился же у Бортко «Идиот», а ведь до него Пырьев снял фильм, где блистали Яковлев и Борисова. Вы, может, не помните, но это такой восторг был, такой успех, а тут вдруг Бортко взялся и сделал 10 серий с Мироновым, с Чуриковой. По-моему, это высочайшее достижение российского кино за последние годы...

— ...как и «Собачье сердце»...

— Ну, это понятно. Все-таки автор не кто-нибудь — сам Булгаков, и режиссер попал в точку. А вот с «Мастером и Маргаритой» вопрос спорный...

— ... очень спорный...

— ...правда, мне все равно нравится. У Бортко, мне кажется, была ошибка в подборе актеров — надо было сосредоточиться на двух-трех.

— Сейчас мы еще посмотрим, как он «Тараса Бульбу» осилит...

— Думаю, и экранизация Гоголя будет интересной, и вообще, этот режиссер очень талантлив. Не хочу сейчас говорить про Сашу Абдулова... Ну ладно... Перед тем как попасть в больницу с ужасным диагнозом, он снимал «Гиперболоид инженера Гарина», но я не пойму: зачем? Олег же Борисов играл гениально.

— ...и второго такого Борисова нет...

— Ну конечно. Существуют просто вещи, с которыми надо считаться: вот я 45 лет играл Жванецкого, и каждый раз искал у него что-то новое (или он привносил свое). Ни один спектакль не повторяется: «Престарелый сорванец» — один коленкор, «Моя Одесса» — другой, а когда выходит певец, который уже 10-15 лет выступает...

— ...под одну старую, затертую, заезженную фонограмму...

— ...у меня ощущение, что он поет одну песню, хотя они разные...

— Роман Андреевич, а это правда, что Фурцева запрещала играть миниатюру «Авас»?

— Было немножко не так. Ильченко тогда болел, и мне позвонил Райкин: «Давай, — предложил, — ты Витю заменишь». Я засомневался, что у нас получится: «Аркадий Исаакович, — сказал, — и вы, и я очень смешливы». Действительно, обоим только палец покажи, а его я иногда смешил так, что он просто падал.

— И на сцене прокалывался?

— Страшно — отворачивался от публики и хохотал истерично. В фарсах он разрешал нам импровизировать — вот там я и расходился. Помню, втроем мы играли старушек — интрига крутилась вокруг фиктивного брака. Три мамочки приезжали, а тут уже был накрыт стол, и в одном из спектаклей я засунул голову в казан, который, как реквизит, стоял. Вернее, не я, а бабка — платок, нос крючком... Влезть-то туда влез, а выбраться не могу. Дергаю руками, упираюсь — никак, а Аркадий Исаакович увидел это и прыснул. Думал, что так играю...

Когда я начал валяться по полу в обнимку с казаном, Райкин себя уже не контролировал. Я подобрался к Ильченко: «Витя, — прошу, — сними, сам не могу». Витьку рассмешить было трудно, но он не понимал, что происходит. «Кончай, — говорит, — хватит». Только когда сообразил, что мне не до шуток, стал за казан дергать.

— Зал, очевидно, рыдал...

— Зрители больше смеялись, глядя на Райкина, а тот отворачивался и опять хохотал.

— Прикольно, а что же Фурцева?

— С Райкиным мы пришли в Кремлевский дворец съездов — был, по-моему, какой-то правительственный концерт. Ну «Авас» уже вся страна знала — у меня была задача только не засмеяться, и тут за кулисы звонит Фурцева: «Аркадий Исаакович, «Авас» исполнять нельзя». Он удивился: «Но почему, Екатерина Алексеевна? Я ничего больше не приготовил». Она: «Мжаванадзе в зале».

— Первый секретарь ЦК Компартии Грузии?

— Да. Райкин пытался ее уговорить: «Так у нас же грузин хороший — это доцент — кретин», однако она была непреклонна: «Я знаю, но слово грузин не надо произносить вообще». Что было делать — Аркадий Исаакович начал читать басни и сгорел: видно, руководство что-то не так поняло. Его потом два года в Москву не пускали...

«СМОТРИМ, ЗА СТОЛАМИ В ПРЕДБАННИКЕ ЧЛЕНЫ ПОЛИТБЮРО С ЖЕНАМИ... В ДОМИНО ИГРАЮТ»

— А это правда, что однажды на Новый год вы выступали перед членами Политбюро? Как вас туда пустили?

— Ой, вы не поверите: от правительственных концертов мы с Витей прятались.

— Почему? Другие туда, наоборот, стремились...

— Это певцы, а мы никогда даже на смешке не проходили. Что бы ни играли: «Авас», «Раки», «Ликероводочный завод», «Наш человек на складе», — в зале стояла мертвая тишина, и это когда мы знали, что в том или ином месте каждый раз хохот, что нормальный зал в предвкушении замирает, стоит произнести первую фразу: «Есть у нас грузин...».

— А что, у наших вождей не было чувства юмора или они стеснялись смеяться?

— До сих пор не могу понять. Ну вот представьте: Новый год в Барвихе. Все Политбюро собралось (кроме Брежнева, который болел), включая первых секретарей ЦК республик: Шелест ваш-наш, Кунаев, Рашидов, Алиев... Все с супругами...

Нас с Витей вывезли из Одессы специальным самолетом, мы прилетели с женами, но их с нами не пустили — они остались в гостинице «Варшава». В Барвиху приехали часа за полтора до начала. Голубые ели, охрана... Нас провели в зал: здесь публика, вот сколоченные из досок подмостки, а между зрителями и сценой стоит во-о-от такая елка. Артистов не видно, Политбюро не видно... Тем, кто нас привез, мы говорим: «Ребята, куда же мы выступать будем? В елку? Надо ее подвинуть», а электрики уже все пьяные и отмахиваются: «У нас шнура нет, не хватило».

Весь праздничный концерт состоял из нескольких номеров: парень из ансамбля Александрова (он пел «Родина, э-гэ-гэй!»), юмор, какой-то фокусник и конферансье. Короче, взяли мы с Витей этого певца, еще кого-то и давай двигать елку...

— Сами?

— Да, потому что местные умельцы сказали: «Да пошел ты!»... Игрушки падали, ноги скользили по паркету — в общем, как мы ее отодвинули, не знаю. Стол был уже накрыт, на нем поросята, разносолы — чего только не было. Какой же это был год? От Райкина мы ушли в 68-м, значит, 71-й. Отправились мы переодеваться, а минут за 20-25 до боя курантов специально приставленный человек снова повел нас на сцену. Смотрим, в предбаннике перед залом столы, а за ними члены Политбюро с женами (через одного: Громыко, жена, Подгорный, жена)... в домино играют. (Бьет по столу): «Дубль пять!».

— Вы не обалдели, увидев перед собой живые и еле живые иконы?

— Нет, абсолютно. Ну волновались, конечно, — мы же понимали, что это небожители: дальше уже только в Мавзолей. Спустя минут 10 они вошли, расселись (мы сбоку) — и стали внимательно слушать по радио приветствие товарища Подгорного советскому народу (он сидит тут же)... 12 часов, парам, парам — все встали, гимн и... тишина. Тамадой был Баграмян: «Слово предоставляется...». Кто у нас первый после России? Правильно, Украина. Встает Шелест: «Только что мы прослушали яркую речь товарища Подгорного, который сказал, что наш советский народ идет к светлой жизни... Мы все, коммунисты, в одном строю...», — и сел. Опять тишина, никто не ест. Я потом понял, что им просто ничего уже нельзя было — у них же диета...

— ...кремлевская...

— Они все пожилые, кроме комсомольцев. Вот с теми — там были первые-вторые секретари — мы потом даже выпили. Тамада между тем объявляет: «Слово предоставляется товарищу Кунаеву». «Дорогие друзья, — говорит тот,— только что мы прослушали мудрую речь товарища Подгорного, который сказал, что наш советский народ...». Опять тишина, почти не едят. Алиев выступил, еще кто-то, я уж не помню...

Прошел примерно час. Баграмян попытался внести оживление: «Ну что же мы будем устраивать партсобрание — давайте какой-нибудь тост. Слово предоставляется товарищу Рашидову». Тот встает и бубнит: «Только что мы прослушали глубокую речь товарища Подгорного, который сказал...». В конце концов как истинный армянин Баграмян поднял бокал: «Товарищи, давайте выпьем за наших детей, за внуков». Все осушили рюмки. «Слово предоставляется...» — и следующий оратор опять: «Только что мы прослушали речь...».

— Кошмар!

— Клянусь, а между этими тостами на сцену вдруг выскочил конферансье: «Добрый вечер, поздравляю вас с Новым годом, желаю счастья, здоровья, то, се... Сейчас выступает»... Вокалист затянул: «Родина, э-гэ-гэй!». Одну песню, вторую — и под жидкие хлопки удалился. Через какое-то время появляется фокусник.

— Но их уже и фокусы не интересуют...

— Абсолютно — они даже между собой не разговаривают. Наконец, объявляют нас с Витей. Мы выходим: «Есть у нас грузин по фамилии Горидзе, а зовут его Авас...». Миниатюра уже с успехом идет по стране: о-о-о! — и там есть фраза: «Чего вы смеетесь?», а в зале гробовая тишина. Как мы доползли до конца, не знаю. Витя мне шепчет: «Города, города»... У нас был такой номер: «Одесса, Украина, что-то еще, Тбилиси...». Там они один раз засмеялись, когда я сказал: «Де Голль — наш человек». Все — мы удалились под стук собственных каблуков.

После этого прикрепленный усадил нас сбоку возле комсомольцев, мы выпили — было уже три часа ночи. Потом он нам шепнул: «Идите в буфет». Там торговали за очень смешные деньги: коньяк «Наполеон» стоил 18 рублей, блок «мальборо» — 3.50. Мы взяли, конечно, по бутылке, зная, что в номере жены сидят. Сигарет купили бы и больше, но нам сказали: «Не надо. Два блока достаточно». Ох и напились мы в этой гостинице «Варшава» — вот такой был Новый год!

«В РОССИИ, ПО СЛОВАМ ПУТИНА, ДЕМОКРАТИИ НЕ БЫЛО И НЕТ»

— Грустно...

— Поэтому на официальных мероприятиях мы с Витей выступать не любили, прятались с переменным успехом (в том числе и от съездов Компартии Украины).

Между прочим, я объездил уже и Америку, и Европу, был, как говорится, и там, и сям, а сейчас хочу сделать турне по Украине, где публика, безо всякого подхалимажа, самая лучшая. С удовольствием поеду в Хмельницкий, в Полтаву, в Черкассы, в обожаемые Черновцы, где мы с Витей сделали когда-то 15 аншлагов в летнем театре.

— Его сейчас реконструировали, он стал очень красивым...

— Что вы, Черновцы — это город, где люди гуляли по улице.

— Европа!

— Мы заходили в квартиры, они открывали шкафы. (Помню, я купил себе там чудный отрез на костюм). В Черновцах замечательно, бок о бок, жили румыны, болгары, евреи, русские, украинцы, поляки — все, и вдруг какая-то возня начинается. Я не могу понять того, что у вас сейчас происходит, хотя знаю прекрасно всю Украину, у меня даже монолог был: «Така земля, такий чорнозем — ложками їв би». На Западной жили немножко лучше, но мне неясно, почему страна разделилась на Запад, Восток, Север и Юг, — это должно закончиться.

Я сейчас не говорю о власти. Ну возьмите Президента — разве он хочет, чтобы в Украине было плохо? Не думаю. И премьер-министр желает ей добра, и эта женщина — Юлия Тимошенко. Я ваших внутренних дел не знаю, но не сомневаюсь: все мечтают, чтобы было хорошо...

— ...под их руководством...

— ...а получается черт-те что. Это ж один народ, так зачем же его делить — такого никогда не было! Мне так хочется, чтобы все перестали выяснять отношения, а занялись делом. Украина — богатейшая во всех отношениях страна, здесь трудолюбивые люди, прекрасные мозги. Они уже Канаду подняли...

— ...Казахстан, Сибирь...

— ...а Москва? Я на каком-то концерте сказал там по-украински: мол, тут же пол-Украины, и ползала встали. Что же мешает им здесь разобраться?

— В фильме «Собачье сердце» вы замечательно изобразили Швондера. Где подсмотрели этот образ?

— Всю жизнь его играл, а Жванецкий о нем писал. Я ж говорю: мы называли их долбодубы. Шариков и Швондер — это порождение советской власти, их имена стали нарицательными, так же, как Остапа Бендера. Сейчас вот в Думе нашей есть и те, и другие. Не буду называть фамилии — вы прекрасно их знаете, а в России вообще принят драконовский закон: чуть не то слово скажешь, и тебя могут арестовать, затаскать на допросы, как адвоката Астахова, издавшего роман «Рейдер». Представляете, он, сам великолепный знаток права, являлся в прокуратуру со своим адвокатом, но это тема отдельного разговора.

— Вам не кажется, что до сих пор и здесь, и там руководят перекрасившиеся коммунисты?

— Ну конечно, они по-прежнему сидят там, где сидели, просто в то время были молоды, а сейчас им по 50-60.

Извините, что задел эти темы — меня они страшно волнуют. Не могу смотреть, как дерутся в парламенте, как люди сидят в палатках и кушают кашу какую-то... Хочется, чтобы все это скорее закончилось, и был единый народ. Ну чего люди у власти добиваются: чтобы у нас была Северная и Южная Корея? Но мы же видим, что там творится, поэтому переживаю...

— Вы вот обмолвились, что Россия делает «шаг вперед, два шага назад», а как это сказывается на развитии демократии?

— В России, по словам самого Путина, демократии не было и нет. Своими ушами я это слышал: где-то он выступал и такую формулировку выдал, так что позвольте, я лучше буду говорить о том, в чем разбираюсь, — о юморе. Он теперь какой-то правительственный — с реверансами в сторону власти, и если выступают и ведут большие программы люди, которые только что, извиняюсь, показывали задницу, значит, их не трогают.

— Тех, кто наверху, этот юмор устраивает...

— Вот потому у нас такие искусство и театр, такая экономика.

«ЧУБАЙС — ЕВРЕЙ, ЖИРИК — ЕВРЕЙ, ЕЛЬЦИН — СКРЫТЫЙ ЕВРЕЙ, ШАНДЫБИН — ОРТОДОКСАЛЬНЫЙ ЕВРЕЙ»

— В 60-е—70-е годы вам очень часто не разрешали выступать, кромсали программы, чуть ли не в каждом слове подозревали крамолу, а сейчас существует цензура?

— Нет, просто мы никого уже не интересуем (смеется). Ой, несколько лет назад я выступал на «Крымских зорях»: никогда на этот фестиваль не ездил, а тут уговорили. Исполнял украинский монолог, вернее, полуукраинский, где были такие слова: «Почему так происходит? Сусiд каже: «Це все москалi», а я ему: «Нет, евреи. Чубайс — еврей, Жирик — еврей, Ельцин — скрытый еврей, Шандыбин — ортодоксальный еврей». Он спрашивает: «А Путин?». — «Если не даст газ, тоже еврей». Все это вырезали — почему, что тут такого? Значит, на телевидении цензура имеется. Америку можешь ругать на чем только свет стоит — пожалуйста...

— ...а партию и правительство не тронь!..

— Вообще, такие вещи, в которых есть острота, правда какая-то, не приветствуются... Сейчас юмор в ходу бытовой, ниже пояса, причем не только мужчины, но и женщины себе его позволяют, и публика, к сожалению, на это идет. Мне, правда, грех жаловаться. Приезжая в Киев, во Львов, отработав два с половиной часа, получаю истинное удовольствие, а недавно навестил Ереван, где не был лет 30. В Тбилиси мы с Витей выступали раз 10, в Баку — 15, а там один раз за всю жизнь...

Помню, попали туда уже на пике популярности, отыграли сольник, а второй спектакль планировался в Эчмиадзине — это древняя столица Армении... Приезжаем, гримируемся, то, се, выходим на сцену... Теперь представьте себе: летний зал, жарко, сидят спиной к нам человек 20 и... в нарды играют. Мы очумели, потому что везде залы ломились, а тут... Говорим: «Добрый вечер, здравствуйте!» — не реагируют. Я поворачиваюсь к Вите: «Авас» — и домой! Есть у нас грузин по фамилии Горидзе, а зовут его...»...

Когда закончили, они все повернулись, похлопали нам, и мы ушли. Одну вещь сыграли — вот такой был сольный концерт, но организаторы предложили: «Приезжайте еще». А сейчас я вернулся из Еревана в полном восторге. Зал на 1200 человек, персонал признался: «Такой публики мы еще не видели».

— Нарды они с собой взяли?

— Боже упаси — было много молодежи. Выхожу после концерта, а они стоят и хлопают. «Отставить,— говорю,— аплодисменты, я еще живой».

— Вы грустите по тем временам, когда вместе с Ильченко были в зените славы?

— (Задумчиво). Моя нынешняя программа называется «Ностальгия», хотя... никаких сожалений о прошлом там нет. Безусловно, нельзя забывать то хорошее, что было, однако... Да, мы много работали, а жили трудно, впроголодь. У Райкина зарплату мне положили 88 рублей: восемь высчитывали за бездетность, 25 стоил угол, который снимал, а еще на 10 кормил Жванецкого, приехавшего позже. Зато через год мы отправились с Райкиным в Чехословакию, потом в Венгрию, в Англию, я смог купить пальто, костюм, даже дубленку заодно с Аркадием Исааковичем пошил.

— Стали богатым ...

— Очень! Выложил за нее все, что у меня было, еще и у Райкина одолжил левы. Я никогда шмотками не занимался, — впервые подсуетился, и вдруг он сказал: «Я тоже хочу дубленку» и повел меня в ателье, где их шили. Райкину с его фигурой сделали роскошную, до пят, а мне такой полупердончик. Помню, приехал я в Ленинград, расправил шалевый воротник...

— ...и женщины табунами пошли следом...

— Во всяком случае, оборачивались... Эту дубленку носил лет 20-30 — она уже вся засалилась — ну что вы! А театры... У Райкина там было много знакомых, которые водили его к себе, показывали запрещенные в Союзе фильмы Чаплина: «Великий диктатор» и все остальное... Это был один из самых прекрасных периодов в жизни.

«ДУРДОМ-2», КОТОРЫЙ СОБЧАК ВЕДЕТ, — НАСТОЯЩИЙ ГАДЮШНИК»

— Когда в российской политике появился Жириновский, он не показался вам конкурентом?

— Нет, я его не люблю — причем по-настоящему.

— Вот как! Почему?

— Так однозначно и не ответишь, но, например, он не встал, чтобы почтить память жертв Холокоста, еще какие-то вещи были. Как-то его про любовь спросили. «Да, — сказал, — у меня была девушка... Не видел ее уже лет 40, а сейчас встретил — уродина». Нет, я не спорю: он талантливый человек и понимает, чем можно народ рассмешить, умеет овладеть массами, но я таких нахальных людей не уважаю... Кстати, не только в юморе нахальство идет сейчас на ура. Вы видели Собчак в двух или трех сериалах?

— Я вот хотел вас спросить: что об этой девушке думаете?

— Ой, это ужас, дикая пошлость. Вы же не видите все то, что показывают иногда по НТВ-плюс или по каким-то еще каналам... Что она вытворяет!

— При том, что неглупая, образованная...

— И молодежь на это клюет, чем проблема еще больше усугубляется. «ДурДОМ-2», который Собчак ведет, — это же настоящий гадюшник! Иногда я его смотрю, потому что мне нужно — там есть неожиданные образы, какой-то срез общества, попадаются и приличные ребята...

— Недавно я видел встречу молодежи с вдовой Анатолия Собчака Нарусовой, так ее прямо спросили: «А кто такой Собчак? Папа Ксюши?».

— Когда Ксюше было лет 14-15 (ее еще никто не знал!), Анатолия Александровича укололи: мол, что происходит с его дочкой? Тот вздохнул: «Не получилась». Бог ей судья, одним словом, а вот отец был уникальным человеком — высочайшей пробы интеллигент, мудрый и все, что хотите... Я был с ним немножко знаком, и, глядя на его дочь, понимаешь: это тот случай, когда на детях природа еще как отдыхает, хотя вот она нашла свою нишу, везде участвует, мелькает изо дня в день на телевидении.

Понимаете, в России все делается чересчур — чувства меры ни у кого нет. Скажите вот, как юморист может четыре часа выступать? Я, например, уже через час начинаю себе надоедать.

— Понимаю, о ком вы...

— Людей, которые любят так мучить публику, немного, но они есть — ну что делать? (Я тоже чувствую, что сегодня мы с вами переговорили)...

Мы с Витей играли спектакль полтора часа, потому что по своему опыту знали: больше человек уже не воспринимает, он выключается...

— Полтора часа идет и футбольный матч — вы до сих пор футбол любите?

— Да, но как когда-то, уже не фанатею.

— Вы же и сами неплохо играли...

— Все равно это не тот уровень... Пацаном, как и все, гонял мяч. Сначала у нас был тряпичный, потом кирзовый, стянутый жгутом из свинины (если этой шнуровкой попадали в голову, она просто отскакивала). Одесса — южный город, как Тбилиси или Рио-де-Жанейро — куда ж без футбола? Я, например, обожал Пашу Виньковатова... Вы его, наверное, не знаете?

— Ну почему же — в конце 40-х он за киевское «Динамо» выступал...

— Но вы его на поле не видели. Уникальный игрок был!

— Коман, Зазроев — одного с ним поколения...

— Он чуть постарше. Позже пришли в команду Юст, Михалина, но я никого так не запомнил, как Виньковатова. Во-первых, потому что он был лысый. В то время если голова обрита — значит, уголовник (вас я в виду не имею — сейчас это модно). Он был Стрельцов в квадрате: когда девятый номер шел по центру, словно таран, защитники отскакивали, как горох, — одним дыханием он убивал... Никогда не забуду эпизод: Паша идет с места инсайда к центру, обходит одного, другого, входит в штрафную... Вратарь бросается ему в ноги, он уводит его вправо и спокойно забивает, а остальные, далеко отстав, еще бегут. Это фантастика! Я был и с Лобановским знаком, когда он был в Одессе, и с Бурячком. В «Динамо» образца середины 70-х все были как на подбор: Мунтян, Веремеев, Колотов, Трошкин, Блохин, Онищенко...

А Бышовец! Мой папа его обожал. Уникальный был футболист, не мог уйти с поля без гола — как Мюллер в Германии забивал...

— Как Мюллер и Штирлиц...

— (Улыбается). У меня есть монолог футболиста: «Без гола уйти я не мог, я был самый грязный — номера не было видно». Я вспоминал там про нападающего Журавского — играл в Одессе такой глухонемой: каждые пять минут забивал гол...

— ...потому что не слышал свистка?

— Ну да: все останавливались, — офсайд! — а он продолжал идти на вратаря. Тот спокойно отходил в строну, и Журавский вколачивал мяч в сетку. Хохот стоял...

Тот киевский футбол, который я знал и любил, показывает нынче Шевченко — потрясающий мастер! Вот в ком проявилась школа Лобановского, но такой он сейчас один...

— ...и не здесь. Роман Андреевич, у вас образцовая семья, замечательные дети, а правда, что вы много лет мыкались без жилья?

— До переезда в Москву у нас была коммунальная квартира: мама, папа, я и множество соседей. Сейчас в ней японский ресторан. Как-то туда зашел, и дiвчата в японських одежах кажуть: «Сiдайте». — «Я сырую рыбу не ем, фаршированную можете сделать?» — спрашиваю. «Нi, не можемо», — отвечают (эти «японцы» почему-то по-украински разговаривали). В этой квартире я жил...

«В ОДЕССЕ НАС ОЧЕНЬ ДАВИЛИ, В КИЕВЕ — ТЕМ БОЛЕЕ...»

— Привыкли кушать дома фаршированную рыбу и по старой памяти туда наведались...

— Нет, мы просто поспорили: я говорил, что там нет никакого ресторана, а приятели твердили, что есть...

Но я отвлекся... В Одессе нас очень давили, в Киеве — тем более. После каждой поездки в украинскую столицу следовали выговоры начальнику одесского Управления культуры и нашему директору, но приглашали все время, потому что мы собирали дворцы спорта. (Кстати, ничего крамольного в наших программах не было. Как я шутил: с советской властью мы не боролись — она развалилась сама). Витя Ильченко говорил (у него часто возникали идеи): «Рома, надо переезжать в Москву. Столько путешествовать уже невозможно, а там мы 10 лет можем работать безвыездно — столько дворцов культуры!».

Я к его предложению отнесся без восторга: «Куда? Как можно бросить Одессу?», а он свою линию гнул. Встретился с «паном Гималайским», который был главным режиссером Московского театра миниатюр, и тот пообещал: «Ну конечно, мы вас возьмем — о чем речь, только вы сами переезжайте, устраивайтесь. Ни прописки, ни квартиры дать не можем». Дмитрий, это история длинная — я вам не надоел?

— Ни в коем случае!

— Ну хорошо, продолжу. Так получилось, что до этого мы с Витей не пошли на очередной правительственный концерт, а знаете, что это такое? В программке Карцев и Ильченко есть, а на сцене их нет.

Мы тогда месяц должны были жить в Москве. Билеты все проданы, а нас поселили в гостиницу без горячей воды — в Столешниковом переулке, «Арарат» называлась. У нас две девочки-актрисы, два актера и мы с Ильченко — всего шестеро.

— Девочки хоть хорошие?

— (Улыбается). Очень.

— И вам еще что-то не нравилось?

— (Смеется). Меня можно сбить только на женщине. В общем, когда мы это увидели, возмутились: «Как жить? У нас месяц гастролей», а человек из Москонцерта — он там за главного был — выпалил: «Ничего страшного! Никто еще не умер, и вы потерпите». Грубо так... Я позвонил директору Москонцерта: «Мы без воды не можем. Во-первых, у нас две женщины, а во-вторых, после спектакля приходим мокрые».

— Ужас!

— «Ладно, — отрезал тот, — перестаньте. Смотрите, какие нежные». Что было делать? Я лег. Вызвали «скорую», в Москонцерт позвонили: «Роману плохо». Витька мне все примочки, примочки... Врач меня посмотрел, сделал укол, померил температуру — нормальная...

Эта суета была днем, а вечером правительственный концерт, программа которого утверждалась на уровне Министерства культуры. Приехали из Москонцерта чиновники, набились в номерочек, где мы с Витькой обитали: «Роман, вставай, кончай это все». Витя им: «Он не может. Я не стану им рисковать».

— Он мне живой нужен...

— Разыгрываем, словом, комедию, а вскоре приехал из Управления культуры Шкодин (известный был в Москве человек, который оправдывал свою фамилию), следом еще кто-то... Дело уже дошло до ЦК: «Как это? Вы в программке! Живым или мертвым...». Все равно не подействовало...

В конце концов, отыграли мы все 30 концертов, но перед этим нас таки перевели в гостиницу «Пекин». Конечно, они в то время могли раздавить меня ногтем, но я пошел на принцип.

— К тому же уже слава была!

— Ну что вы — они и самого прославленного могли уничтожить: доводили Магомаева и Ободзинского, запрещали въезд Райкину...

Через месяц в Одессу пришла «телега» — выговор Управлению культуры, нам с Витей, и когда мы собрались переезжать в Москву, Шкодин, который там все решал, встал на дыбы: «Эти два бандита? Только через мой труп». Тут еще кто-то ему донес, как я отреагировал: «Через его труп — с удовольствием!», на этом все и закончилось.

Прошло время, мы с Кобзоном работали в Тамбове по отделению. На обратном пути я уснул — холодно в поезде было, а Витька с Иосифом сидели всю ночь, говорили. В девять утра подъезжаем к перрону, и Кобзон предлагает: «Пошли в Управление культуры». Сразу туда и махнули. Он нас оставил: «Подождите меня здесь», а сам скрылся в кабинете. Шкодин был его другом — у Иосифа Давыдовича все сплошь ходили в друзьях. Минут через 40 выходит: «Не хочет он вас видеть — ну ни в какую». Ладно, потопали мы восвояси, но в дверях Кобзон развернулся и снова направился к Шкодину. Через 10 минут нас позвал: «Заходите».

Переступаем порог кабинета, где сидит Шкодин...

— ...и шкодничает...

— ...вообще на нас не смотрит: «Скажите спасибо Иосифу Давыдовичу за то, что я вас сюда пустил. Помните концерт, на который вы не явились?». — «Да понимаете, молодые были, горячие...». — «Чтобы через месяц у меня на столе лежал сценарий вашего спектакля». — «До свидания», — пятимся мы. «Подождите. Послезавтра вы летите в Ашхабад, где гастролирует Театр миниатюр. У них нет сборов, их выгоняют из зала, из республики»...

Естественно, мы с Витькой поехали: набили Дворец спорта битком и спасли прогоревший театр... Когда об этом доложили Шкодину, он сказал: «Хорошо, вы будете играть в Театре миниатюр, только ни прописки, ни квартиры не ждите — я этим не занимаюсь».

«Я ПРИСПОСОБИЛСЯ: ОСТАВЛЯЮ АВТО У МЕТРО И ЕДУ В ПОДЗЕМКЕ»

— И где же вы поселились?

— Сначала в гостинице, и начались мытарства: денег на оплату номера нет, работать без прописки нельзя...

Надо сказать, что в Театре миниатюр зал был жуткий, публика туда не ходила, но мы его оживили, и когда до Шкодина об этом дошли слухи, он позвонил: «Поехали сегодня к какому-то генералу». Там нам и сделали временную прописку.

Это очень долго рассказывать... Так как у меня было двое разнополых детей, я написал заявление: «Прошу предоставить трехкомнатную квартиру», но кто-то наверху слово «трехкомнатную» вычеркнул и вписал «двухкомнатную». Я снова к Кобзону, и он повел меня к Коломину — это был в Моссовете самый главный человек по распределению жилья. В приемной у него толпа: генералы, начальники — сплошь важные люди, но Иосиф сквозь них прошел и мне говорит: «Проходите, товарищ». Пока я хозяину кабинета втолковывал, в чем суть, Кобзон у него на столе рылся в бумагах. Нашел мое заявление: «двухкомнатную» вычеркнул, а вместо этого «трехкомнатную» вписал. Коломин глянул в бумагу: «Ваш вопрос Иосиф Давыдович уже решил».

Ну а в 80-м году, перед Олимпиадой, вдруг звонок. Ребята из горкома (они нас любили и уважали, поддерживали, а мы кормили их иногда — водили в ресторан), говорят: «Есть трехкомнатная квартира в хорошем доме на Профсоюзной». Так мы с Витькой получили сначала одну квартиру, потом вторую.

— Как хорошо, что настали времена, когда талантливый артист может, не унижаясь, заработать деньги и купить себе жилье сам...

— И не только талантливый — очень плохой тоже может. Я иногда смотрю: есть ребята — страшное дело, но у них шикарные дома, ездят на «бентли» и «мерседесах».

— А вы какие автомобили предпочитаете?

— У меня «форд-кар»: я еще -цев добавил, и получилось Карцев. Когда милиция останавливает: «Что это за машина?», я отвечаю: «Моя личная. Вот паспорт, смотрите». Я вообще с этими ребятами дружу, хотя, бывает, правила нарушаю — спешишь иногда, то-се... Сейчас приспособился: оставляю авто у метро и дальше еду в подземке...

— ...среди людей...

— Там народ выпивший на меня дышит... Иногда какой-нибудь пьянчуга расчувствуется: «Я тебя так люблю». — «Ну, спасибо», — отвечаю. В общем, это жизнь, ее надо знать, а ведь есть люди, которые ни разу в метро не были.

Я никогда никому не завидовал: дай Бог! Пускай живут как хотят, но порой думаешь: «Господи, есть же потрясающие драматические артисты, которые не могут себе на достойную жизнь заработать».

Нам повезло, что в Москву переехали, (Райкин 15 лет (!) этого добивался), так что, слава Богу, судьба как-то ведет. Это она свела меня с Мишей, с Витей, с Райкиным и с любимой женой. Вот, собственно, четыре человека, которые определили мою судьбу, и три города: Одесса, Ленинград и Москва.
5341

Комментировать: