Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас +6 ... +8
утром +7 ... +9
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

Кишиневские приключения А.С. Пушкина

Среда, 7 октября 2015, 11:36

И. Михайлов

Порто-франко, 02.10.2015

Петербургская весна 1821 г. была необычно дождливой, холодной и ветреной. Погода явно соответствовала мрачному настроению поэта.

Пушкин ждал своей участи. Император не скрывал раздражения. Его возмущали не только оскорбительные вирши и эпиграммы, но и двусмысленные шутки, быстро распространявшиеся по стране.

Последнее высказывание Пушкина особенно задело себялюбивого Александра I. В тот день император, как обычно, прогуливался в парке Царского Села, предпочитая находиться в компании лишь любимой собачки. А тут такая оказия: медведь коменданта сорвался с цепи и убежал в парк. И если бы не четвероногий друг, почуявший хищного зверя, то кто знает… Александр I успел вовремя спрятаться. Когда до Пушкина дошло сие императорское приключение, он не без ехидства заметил: «Нашелся один человек, да и тот медведь!»

«Нет, хватит терпеть его дерзости», — решил Александр в момент, когда ему доложили о Жуковском. Царь вздохнул: «Опять просить будет за Пушкина». С императором уже говорили об этом Н. М. Карамзин, А. И. Тургенев и другие не менее почитаемые персоны.

Все они отмечали, что у молодого поэта необычайные способности, своеобразный характер и непростое детство.

Василий Андреевич, зная, насколько Александр I болезненно самолюбив, в своих беседах с ним подчеркивал: «Его Императорское Величество всегда поощрял юные дарования и был при этом снисходительным к их шалостям».

Царь слушал известного поэта со вниманием. Он хотел, чтобы все подданные знали о его доброте и широкой душе. Ему претила мысль, что в цивилизованной Европе могут говорить о русском самодержце как о гонителе сочинителей, художников, философов.

А вот Аракчеев имел другое мнение. Он советовал царю не церемониться с Пушкиным и сослать его в Сибирь; пусть там остудит свой неуемный темперамент да придержит свой язык, а то: «В столице он — капрал, в Чугуеве — Нерон: Кинжала Зандова везде достоин он»; или еще: «Всей России притеснитель…» — и это все о нем, Аракчееве, только и пекущемся о благе Отечества…

Император, вспоминая, как кипел негодованием его друг — «без лести преданный» — Александр Андреевич, когда говорил о Пушкине, лишь укоризненно качал головой.

Александр I, при желании, мог мастерски скрывать свои мысли и чувства, бывать в высшей степени лицемерным и двуличным.

Бывший наставник лицеиста Энгельгард тоже защищал Пушкина. Порицая его необдуманные поступки, старый немец просил царя о снисхождении. В приватном разговоре, состоявшемся во время прогулки Александра I в Царском Селе, опытный царедворец намекнул своему могущественному собеседнику: кто, дескать, в молодости не грешит, и при этом с улыбкой посмотрел на красивое и холеное лицо императора.

От этих слов пухлые щеки царя порозовели, а губы тронула игривая усмешка. Ох уж эти воспоминания юности!..

Александра Ивановича Тургенева знал и любил весь светский Петербург. Умен, талантлив, красив, знаток истории и литературы; появление его в любом великосветском салоне — радостное событие. Наконец, Тургенев занимал важные государственные посты. Еще в 1810 г. он был «высочайше определен» директором Департамента духовных дел иностранных вероисповеданий; считался активным членом комиссии по устройству евреев и даже секретарем Библейского общества. Все это дало основание Пушкину написать:

Тургенев, верный покровитель
Попов, евреев и скопцов,
Но слишком счастливый гонитель
И езуитов, и глупцов…

Александр I нередко внимал красноречию своего ответственного чиновника, ценил его способности и глубокие знания.

Так вот, Александр Иванович Тургенев тоже приложил немало усилий, дабы смягчить гнев августейшего патрона. Пришло время, и он напишет князю П. А. Вяземскому: «Участь Пушкина решена. Он отправляется к Инзову. Стал тише и даже скромнее и, чтобы не компрометировать себя, даже меня в публике избегает».

Все же, что ни говорите, а Пушкину повезло. Его начальником становится генерал Иван Никитич Инзов — весьма примечательная личность, который незадолго до прибытия Александра Сергеевича в Кишинев, с конца июля 1820 г., занимал должность полномочного наместника Бессарабской области (до конца августа 1823 г.).

Великосветское общество не только танцевало, влюблялось, интриговало и стрелялось, но и злословило. Причем чем пикантнее сплетня, тем в нее сильнее верили и широко распространяли.

А, впрочем, чем еще заниматься «светлостям», «сиятельствам» и «высокоблагородиям», предпочитавшим пробуждаться во второй половине дня, еще часок-второй решать: чем себя занять оставшееся время или усердно припоминать, кто что сказал… В то время, как вышколенная прислуга томилась в ожидании: с какой ноги изволит встать это «сиятельство» и сколько можно схлопотать оплеух…

В салонах знати (в обеих столицах) о генерале Инзове не переставали говорить. Повод был — император частенько выказывал Ивану Никитичу свое монаршее благоволение.

«Значит, это правда, будто Инзов — внебрачный сын Петра III?» «Что вы, — уверяли другие, как будто видели все своими глазами, — генерал — внебрачный сын покойного Павла I».

«Не может быть!» — возмущались постоянные скептики. И убеленные сединами головы стали подсчитывать: Павел Петрович родился в 1754 году, а Инзов… Напряжение в зале усиливалось. Поскольку толком никто не знал, в каком году он появился на свет Божий…

Однако о хозяине Бессарабии известно: Иван Никитович вырос приемышем в доме князей Трубецких, в молодости грешил масонством и участвовал практически во всех войнах, которые вела Российская империя с конца XVIII века.

Знавшие генерала люди утверждали, что он отличался простотой в общении, скромностью и добротой.

Итак, Александра Пушкина вместо суровой Сибири отправляют в теплую и гостеприимную Бессарабию на службу в канцелярию генерала Инзова. Конечно, он знал о «грехах» молодого поэта, получив на него специальное «досье» с предписанием, однако понимал: фрондирование Пушкина — не только дань молодецкому задору, но и гениальному виденью действительности. Ведь поэт на Руси — не просто поэт.

Кишинев того времени все же считался центром обширного района, хотя его население в 1821 г. едва достигало десяти тысяч. Город — грязный, пыльный, шумный, наверное, как большинство южных местечек. Интересная особенность столицы Бессарабии — пестрота населения, второй Вавилон. Число обитателей невелико, зато кого только не встретишь: русские и молдаване, евреи и украинцы, греки и немцы, цыгане и болгары, армяне и турки…

Приезжего поражало не только обилие наречий и ярких лиц, но и специфические наряды снующих по узким улочкам жителей. Центром общественной жизни города, как водится, был главный рынок Кишинева. Если где-то собиралась большая толпа зевак, то знайте, представление дают цыгане — неутомимые плясуны, фокусники, мастера задушевных песен… но при всем том рекомендовалось зорко следить за своим карманом… А вот рядом — борцы. Это болгарские парни потешают публику своей ловкостью и силой. Зрителей у них поменьше, зато настоящие ценители красивого тела. И где народ глазеющий, болтающий, ругающий и пьющий — там торговец-армянин. Не хочешь, но купишь, так ловко он умеет расхвалить свой товар, обругать еврея-конкурента, напустить серьезности при пустяковом деле и, напротив, заставить человека искренне смеяться, незаметно обтяпывая доверчивого покупателя…

Пушкин, прибыв в Кишинев, некоторое время живет в заезжем дворе Ивана Наумова; но, возвратившись из поездки в Каменку, поселяется в доме, который занимал генерал Инзов. Иван Никитич лично Пушкина пригласил и этим шокировал тамошнее общество.

Однако настроение у поэта по-прежнему мрачное. Его оторвали от близких друзей, любимого им круга веселых и остроумных снобов, роскошных обедов и маскарадов, азартных карточных баталий, наконец, дамских утех…

Уже пребывая в Кишиневе, он напишет:

И свет, и жизнь, и дружбу, и любовь
В их наготе я ныне вижу -
Но все прошло! — остыла в сердце кровь,
И мрачный опыт ненавижу…

Но долго хандрить не в характере Пушкина. Обычно день поэта начинался так: сидя неодетым в постели, он стрелял из пистолета в стены восковыми пулями. Пушкин серьезно тренировался в меткости стрельбы. Ему надо было во что бы то ни стало вызвать на дуэль известного всему Петербургу «Американца» — Толстого, своего бывшего друга, ставшего злейшим неприятелем. Их отношения — особая история; сейчас — не до нее.

Потом Александр Сергеевич вставал с кровати, накидывал на себя халат и садился сочинять. И не дай Бог кому-то его потревожить. Поэт вдохновенно писал час, два… Когда творческий порыв ослабевал, он одевался и покидал дом, возвращаясь лишь поздно ночью либо под утро.

Оказалось, и в провинциальном Кишиневе жизнь кипела, и даже такому непоседливому, живому и темпераментному Пушкину здесь вдруг стало интересно.

Начнем с того, что Александр Сергеевич бывал у гражданского губернатора К. А. Катакази, где собиралась изысканная публика и где блистала красотой, грацией и загадочностью незабвенная Полихрони…

В том же 1821 году Пушкин шутливо заметил:

Раззевавшись от обедни,
К Катакази еду в дом,
Что за греческие бредни,
Что за греческий содом!
Подогнув под ж… ноги
За вареньем, средь прохлад,
Как египетские боги,
Дамы преют и молчат…

В Бессарабии нашли убежище тысячи православных греков, болгар, сербов, бежавших от турецкого деспотизма. В Кишиневе к тому же проживало немало участников греческого восстания.

Пушкин часами слушал их рассказы, принимая участие в дискуссиях. Но пройдет совсем немного времени, и русский поэт разочаруется в инсургентах. В «новых Леонидах» он разглядел сброд трусливых, невежественных, бесчестных людей.

В частном письме своему другу, князю Вяземскому, в 1826 г. Пушкин напишет: «Бунт и революция мне никогда не нравились».

…Кто не любит таинственных и загадочных приключений? Наверное, все. Но во времена Пушкина представители высшего общества и в мирное время искали возможность пощекотать себе нервы. Чтобы не было скучно, в захолустный Кишинев пришла мода избранных.

Быть членом какой-либо масонской ложи считалось не просто престижно, но, если хотите, попыткой «жертвовать» собой ради «великой цели».

В первой четверти XIX в. в России «вольных каменщиков» насчитывалось около 4 тысяч, среди которых были известные писатели, не говоря уже о видных государственных мужах, военных…

(Продолжение следует.)
8656

Комментировать: