Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас 0 ... +1
ночью -7 ... -6
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

Эдуард Гурвиц: \"Я никогда не лез в драку просто так...\"

Воскресенье, 27 января 2008, 12:33

Ольга КОЛОГРЁВА, Игорь ГРИНШТЕЙН

Юг, 26.01.2008

В повседневной жизни мы порой забываем о том, что политики, кроме того, что они политики, еще и сыновья, отцы, мужья, в общем, обычные живые люди со своей историей жизни.

С мэром Одессы журналисты, как правило, говорят о городских делах и проблемах, экономике и политике. Мы же, накануне юбилея Эдуарда Гурвица, решили нарушить эту традицию.

— Эдуард Иосифович, почему-то считается, что беседовать о личной жизни человеку вашего положения неприлично. Может, сегодня изменим представления о «приличиях»?

Кто-то сказал, что небо и бездна живут в человеке одновременно, и хоть чужая душа потемки, там много света. А еще говорят: все мы родом из детства…

— Мне кажется, что за двадцатилетнюю жизнь в политике я рассказал о себе до неприличия много. Возможно, что (по неопытности) иногда был излишне откровенен. О чем не сожалею. Но и не считаю, что все страницы «книги жизни» нужно выставлять напоказ. Я не готов рассуждать по поводу неба и бездны, эту тему как-то осторожно обошел даже известный прусский мудрец. А что касается детства…

Вот сейчас, в связи с последними инициативами правительства, часто вспоминают детей войны. Это не определение, как мне кажется, а понятие с очень глубоким социальным смыслом. Дети войны — это дети, принадлежавшие войне. Не родителям, не роду, даже не государству, которому принадлежало все. А войне. У войны же, как известно, нет ни детей, ни детства. У нее есть солдаты, фронт и тыл.

Я не отношусь к этой категории, к детям войны. Но должен сказать, что у родившихся после войны, в конце сороковых и до середины пятидесятых, детства тоже практически не было. Понять это сегодня трудно. Но если следовать метафоре — родом из детства, — то мое поколение родом из бедности, из полуголодной, полуголой жизни. В этом детстве равенство-неравенство определялось по совершенно иным критериям, чем сейчас. У кого есть мама и отец — тот богаче. У кого отец погиб на фронте или мать надорвалась на тыловых работах — тот беднее.

Я был везунчиком и счастливчиком: отец выжил в лагерях, маму судьба спасла от гетто и лагерей смерти. Мы жили бедно, такую бедность современному человеку и представить трудно. У нас не было своего угла, и отец, еще молодой годами, но с надорванным в колымских лагерях сердцем, строил дом. Иногда мне кажется, что эта мужская обязанность — обеспечить семью кровом — и держала его на этом свете… Отец успел построить дом, а отделочные работы, благоустройство — все это пришлось делать мне уже после института, когда начал зарабатывать.

— С чем связаны ваши первые воспоминания: с домом, с родителями? Мы знаем, что вы были очень привязаны к маме…

— Конечно же, наши первые воспоминания и впечатления — это семья, родители. Не думаю, что кому-нибудь, кроме близких, интересно, какое мгновение или ситуацию сохранила моя память. Но самые светлые ощущения, которые, возможно, и формируют потом понятия счастья, — семья, родственный круг.

Я действительно был очень привязан к маме. Как бы я ни был занят, обязательно несколько раз в день звонил ей: «Как дела, мадам?». Мама на «мадам» внимания не обращала… Мы в ее последние годы жили в Фонтанке, мама прекрасно ладила с сельскими соседями, но все же скучала без дела. Я выписывал ей гору газет и журналов, она много читала и была прекрасным собеседником. К сожалению, увлекшись перестроечными идеями, я уезжал рано, приезжал поздно, так что многое осталось недоговоренным, несказанным. К слову, она многого не понимала в перестроечных переменах, но житейская мудрость помогала ей давать всегда точные, меткие характеристики и оценки людям, событиям и фактам.

Особое отношение к маме, скорее всего, сформировалось потому, что я остался без отца в девять лет. В таком возрасте еще не до конца понимают утрату. А мама сумела, насколько это было возможно, не дать мне почувствовать это горе и в детстве, и в отрочестве. Знаете, есть дети, которые вырастают с каким-либо физическим изъяном. К примеру, нет пальца. И они прекрасно справляются без него во взрослой жизни, шьют или мастерят. Но пальца-то все равно нет…

— Эдуард Иосифович, что касается политики… Всем известна фраза вашей мамы «Эдик, с кем ты связался?!». Почему же вы не послушались маму?

— Во-первых, цитата неточная. Во-вторых, я не говорил, что всегда и во всем слушался маму. И мама, кстати, никогда этого не требовала от взрослого сына.

Так вот, после того, как я выиграл выборы в Жовтневом районном совете и возглавил его, мама сказала так: «Эдик, какой ты дурак. С кем ты связался?».

Цитируя маму, журналисты не всегда пытаются ее понять. Мама, как никто другой, прекрасно понимала, что служить дьяволу и не продать ему душу невозможно. Мама прожила жизнь при дьявольской власти, когда с человеком могли сделать, что угодно. Это не зависело от его честности, порядочности, искренности убеждений и верности партии.

Отец мой, Иосиф Ильич, отсидел отмерянное ему партией в гулаговских лагерях не за торговые делишки, а по обвинению в контрреволюционной деятельности, которой, естественно, не занимался. Он был человеком настолько идейным, что в тридцатые годы зимой на льдине переплыл Днестр из королевской Румынии в СССР, чтобы строить социализм. Я потом с большим трудом и только благодаря личным связям выцарапал из кагэбэшных архивов его дело. Два доноса, приговор тройки и… восемь лет, к которым потом прибавили еще два.

Я один раз видел отца ликующим. Он не просто смеялся или радовался — он ликовал. А мама его уговаривала не смеяться и не радоваться так громко, чтоб не слышали соседи. Это было в день смерти Сталина…

У мамы на глазах система ломала тысячи судеб. Сотни людей сами ломали себя, чтобы угодить власти, приспособиться к ней, сделать карьеру. И опасения мамы, что система перемелет меня, были вполне оправданы.

Мы много говорили об этом. Она не очень-то верила в искренность властей и КПСС в желании обновляться и очищаться и оказалась права. Потому что тот мрачный период кучминского режима, через который прошли все мы и который крепко ломал меня, был отрыжкой коммунистического своеволия и всевластия.

Но мама в то же время была и неправа. Сталинские жернова помалу, но стирались. И в перестроечные времена система ломала тех, кто хотел сломаться, подстроиться. Из власти уже был не один выход — в лагеря. Можно было уйти в бизнес, в оппозицию, можно было уехать в другую страну и так далее. Поэтому я знал, с кем связываюсь. И хотя моя политическая карьера шла зигзагами, все же считаю, что худшие мамины опасения не оправдались.

— Чему вас учили в семье? Какие родительские уроки, советы вам запомнились, пригодились в жизни?

— У нас была обычная провинциальная семья — мама, мы с младшим братом, бабушки, тети и дяди. Средней бедности, обычные радости и запросы. Учили нас с братом тому, чему учат во всех нормальных семьях, — не воровать, не подличать, не кляузничать, слушаться старших. Однажды отец, уже очень больной, сказал мне слова, которые врезались в память на всю жизнь: «В нашей стране человеку принадлежит только то, что он съел и что выучил». Может, поэтому я любил и люблю учиться по сей день.

— Поговаривают, что в школьные годы вы были драчуном и задирой, заводились с пол-оборота. Вы действительно чуть что — и сразу с кулаками вперед? Считается, что одно из самых больших достижений человека — победа над собой, умение обуздать себя.

— По советским педагогическим меркам я действительно был не дисциплинирован. Мягко говоря. Но я никогда не лез в драку просто так. Я заводился в ответ на оскорбление, несправедливость, хамство. Допускаю, что у меня было обостренное самолюбие, но не было дурного самомнения. Я хорошо учился, дружил с точными науками, особенно с математикой, любил литературу, занимался спортом. Мне не нужно было самоутверждаться с помощью кулаков.

Потом, во взрослой жизни, я тоже никогда не искал конфликтов. Но если они находили меня, то отступать было не в моих правилах. Это не означает отрицания компромисса, поиска решений, которые устраивают разных по взглядам и интересам людей или политические силы. Как говаривала одна весьма авторитетная леди, принципы хороши до тех пор, пока не становятся удавкой.

Понимание того, что все люди разные, что у них могут быть разные взгляды и позиции, — сложная наука. Но не менее важно научиться понимать, что у каждого компромисса есть предел, за которым начинается предательство. Это касается, кстати, и «обуздания» себя или «победы над собой». Если вам удалось путем «обуздания» сделать себя более совершенным нравственно — одно дело. А если вы победили в себе принципиальность или честность для сиюминутной выгоды, то это поражение. А любое поражение, любое отступление — это разрушение души.

— Почему вы поехали поступать в институт в Ленинград? И какими были ваши студенческие годы?

— Я поехал поступать в ЛИСИ — Ленинградский инженерно-строительный институт потому, что любой строитель вам скажет: там готовят классных инженеров. Как любой самолетостроитель знает, что учиться надо в МАИ, настоящая физика в ЛГУ и МГУ, а дипломатия в МГИМО. А я хотел быть хорошим инженером, в то время все еще были «физики» в почете, а «лирики» в загоне.

— Студентам всегда не хватает стипендии, многие подрабатывают. Минула ли вас, как говорится, сия чаша?

— Таких студентов, которым бы хватало стипендии, я лично не встречал. Но подрабатывали только те, у кого иначе жить не получалось. Я относился именно к таким: подрабатывал, где мог и как мог. Но потом ЛИСИ начал расстраиваться, и появилась возможность подрабатывать по специальности. Судя по тому, что, в отличие от коровников, которые возводили стройотряды от Нечерноземья до Тюмени, корпуса ЛИСИ стоят по сей день, подработка не была халтурной.

Командиром стройотряда ЛИСИ я стал не то чтобы случайно, но и не потому, что значился среди активистов и общественников. Между нами, в стройотряде с дисциплиной было не ахти, и однажды я по своей инициативе взялся наводить в ночной смене порядок. Об этом стало известно ректору. А он был из тех, кто требовал, чтобы мы учились брать на себя ответственность, принимать решения и тому подобное. Хорошая профессиональная школа была…

— А как вы оказались в Одессе?

— В Одессу, как писали иные исследователи моей биографии, я не просто попал. Я в нее «пробрался». Сейчас это звучит дико, но при любимом иными гражданами по сей день режиме в Одессе или Киеве, и уж тем более в Москве или Питере, могли жить и работать только те, у кого была прописка. Ну а я — пробрался. Приехал к бабушке, отработав после института в молдавских селах — молокозаводы строил, и пошел на стройку. В начальники не выбился, но в профессиональной среде цену мне составили, работалось хорошо. Наш парторг это ценил и добивался для меня «квоты» на прием в партию. Дело сильно усложнялось тем, что «квот» нужно было сразу две — как на итээровского работника и на еврея. Думаю даже, что в случае получения двух названных, потребовалась бы третья квота — на непослушных. Веселое время было…

— Эдуард Иосифович, были ли в вашей жизни истории или события, о которых вы жалеете? Хотели бы что-то изменить, переделать? И какой главный жизненный урок вы извлекли?

— Если вы встретите человека, который скажет, что ни о чем в своей жизни не жалеет, — не верьте. Жизнь соткана из удач и неудач, из радостей и разочарований. Их было предостаточно и у меня. И друзей терял, и разочаровывался, и приходил в отчаяние от вероломства тех, кого считал близким по духу. Думаю, и мне можно предъявить претензии, потому что, как и все люди, я не идеален и допускал ошибки. Но человек живет в определенных обстоятельствах, и самое зряшное, затратное по нервам дело — пытаться эти обстоятельства переиначить. Их нужно или принимать, или искать новую нишу с новыми обстоятельствами.

Жизнь — учитель суровый, но справедливый. Она преподает каждому отдельный урок. Что касается меня, то мой звучит просто — живи в согласии с собой. Не делай ничего, что противно твоим убеждениям, твоим нравственным принципам, и ни о чем тогда не придется жалеть.
1261

Комментировать: