Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -6 ... -4
вечером -7 ... -6
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

Что в памяти осталось навсегда…

Суббота, 18 апреля 2009, 11:11

Одесские известия, 07.04.2009

Годы берут свое. Все меньше остается среди нас тех, кто сражался с фашистами на фронтах Великой Отечественной. Уже к людям преклонного возраста относятся и дети войны, особый статус которых утвержден соответствующим законом. И тем ценнее сегодня их воспоминания об увиденном и пережитом в ту суровую военную пору. В канун 65-й годовщины освобождения Одессы от фашистских оккупантов своими воспоминаниями поделилась с нами коренная одесситка Галина Некрасова. Предлагаем их вниманию читателей.

«Кукурузники»

Прошло совсем немного времени после освобождения Одессы. Однажды утром над домом сделал круг «кукурузник», а затем пошел на посадку и сел на огороде недалеко от дома. Сбежались все детишки с Дальних Мельниц и Дачи Дашкевича. Летчики походили, посмотрели, сели в самолет и улетели. А на следующий день на огороде приземлилось звено «кукурузников». Один экипаж, командир и штурман поселились у нас. Причем, поселились следует понимать как то, что по законам военного времени нас уплотнили. Это были тоже разведчики, только воздушные. Не знаю, какие задания выполняли остальные экипажи, но наши постояльцы больше были задействованы в перевозке почты на передовую и доставке разных секретных пакетов. Оба они были боевыми офицерами, летали на истребителях, но после ранения были комиссованы, и «пересели на кукурузник». Штурман Павел Гуру потерял в бою глаз, и один глаз был у него искусственный. У командира Миши Никитина тоже были проблемы со здоровьем, но какие именно – не знаю. Работа у них была далеко не безопасной. Помню, как Миша рассказывал. Где-то на передовой их атаковали два мессершмитта. Принимать бой – верная гибель. А у них срочный пакет. Убежать скорость не позволяет. Тогда Миша бросил самолет резко вниз, прижался к земле, летел, почти задевая верхушки деревьев. А мессеры на такой высоте не летают, поэтому достать его не могли. Так им удалось обмануть неприятеля.

Миша вообще вопреки своему маленькому росту (около 1 м 60 см) был самым заметным среди летчиков звена. Он был большой выдумщик и мастер всевозможных розыгрышей, далеко не безобидных. Иногда на него сильно обижались, но потом все прощали. А вот моя тетя Лида его, видно, так и не простила. Он ухаживал за Лидой, причем говорил о свадьбе после войны, как о деле решенном. Бабушку называл не иначе, как мамой. Лида только посмеивалась, ничего не обещая. Но его небезразличное отношение к себе решила использовать в корыстных целях. Ей страшно захотелось полетать, первый раз в жизни. Я уже говорила, она всегда искала приключений на свою голову. Именно на свою голову и нашла. Уставший от бесконечных вариаций на тему: «вот если покатаешь, то…», Миша сдался. Был назначен день и час. Конечно, о планируемом полете узнала вся округа. Сбежались зрители. Лида села в самолет, завели мотор. Пропеллер стал крутиться, и прекрасные вьющиеся, цвета соломы волосы Лиды встали дыбом. Пропеллер крутился все быстрее и быстрее, запутывая волосы все больше. Потом самолет покатился по огородному полю, сделал круг и остановился. «Полет окончен!» – сказал Миша. Зрители падали от смеха. Это было очень жестоко. Но Лида сама была виновата. За несанкционированный полет в военное время и не так далеко от передовой Мише грозил бы, по меньшей мере, штрафбат. Она должна была это понимать.

Вечером мама, пытаясь расчесать сбившиеся в паклю волосы Лиды, выстригала большие участки на голове, а Лида плакала, наверное, и от жалости к волосам, и к себе самой. Конечно, Миша не ожидал, что все так обернется.

Вскоре вслед за линией фронта на запад передвинулись и летчики. Огород опустел, но еще некоторое время, летая по заданию в Одессу, Миша всегда делал круг над нашим домом и покачивал нам крыльями «кукурузника». После войны он заехал свататься к Лиде. Уже в чине майора. «Как я могу выйти за него замуж! Он ведь ниже меня ростом», – говорила Лида, оправдывая свой отказ такому завидному жениху.

Госпиталь

К концу войны нам подселили пару: Миша – врач, Галя – медсестра. Оба откуда-то из российской глубинки. Своих детей у них еще не было. Поэтому когда Мишу призвали на фронт, Галя оставила школу, где работала учительницей, и поехала за ним. Стала санитаркой, выносила раненых с поля боя, была сама очень тяжело ранена. Миша выходил ее в своем полевом госпитале, но одна нога у нее стала короче и она заметно прихрамывала. К тому времени, как они у нас поселились, Галя стала медсестрой, и оба они работали уже в тыловом госпитале, который развернули в школе на Дальних Мельницах. В госпитале лежали, в основном, тяжелораненые, инвалиды без рук или ног.

Оба они очень меня любили, баловали. Галя занималась со мной, готовя к школе, учила читать, писать, разучивала детские стишки и песни. Галя дружила также с мамой и Лидой. Много рассказывала о своих подопечных, которых не только выхаживала, но и старалась поддержать морально. Вскоре всех ее больных мы уже знали по именам. Не помню, чья это была идея, но все решили проведать ее раненых. К Пасхе зарезали первого послевоенного кабанчика («при румынах» держать хозяйство было бессмысленно – все отбирали), а вскоре и майские праздники подоспели. На 1 Мая 1945 года бабушка, мама и Лида наварили ведро мясного борща, ведро плова и ведро компота и все это понесли в госпиталь. Пока старшие разносили праздничный обед, Галя водила меня по палатам, где я «выступала» перед ранеными с полным репертуаром стихов и песен, которым она меня научила.

Никто у нас даже не догадывался, что Галя очень больна, так она умела скрывать свои страдания. Однажды ночью я услышала стоны из комнаты Гали и пошла к ней. На пороге я споткнулась о ее голову. Она упала и не могла подняться. Я разбудила маму, и мы помогли ей. Она просила лишь об одном: «Не говорите Мишеньке» (он был на ночном дежурстве). Через некоторое время госпиталь перевели куда-то вглубь страны, так как школу нужно было подготовить к 1 сентября. Потом из разговоров взрослых я поняла, что Галя умерла. Миша писал, что она до последнего дня работала и умерла на ночном дежурстве, как он написал, «на боевом посту». Из всех воспоминаний о войне для меня это самое щемящее.

В память о Гале остались детские стишки. Самое интересное, что никогда позже ни в какой детской литературе мне не попадалось ничего похожего. Скорее, это были ее собственные сочинения, то ли для довоенных учеников, то ли для своих будущих детей, а может быть, для меня. Эти стишки я разучивала и с сыном, и с внуком. Но не уверена, что они их помнят. А я помню до сих пор. В память о мужественной женщине хочу подарить мамам и бабушкам для их детей и внуков незамысловатую историю о Мышонке.

Раз Мышонок у буфета
на полу нашел конфету.
Он с конфетой рядом сел
и конфету разом съел.
Но была, как видно, эта
злополучная конфета
Для Мышонка велика.
Разнесло ему бока.
Вот пора в нору вернуться,
а в норе не повернуться,
Ни туда и ни сюда.
Просто сущая беда.
Люди спят в своей квартире.
Нужно норку сделать шире,
Чтоб успеть хотя б к утру,
снова спрятаться в нору.
И глодая пол невкусный,
размышлял Мышонок грустно:
«Никогда до сей поры
не видал такой норы.
Только вышел скушать ужин,
Глядь, а норка стала уже.
Эдак только допусти –
норка может зарасти».

Послесловие

После войны еще долгие годы наш дом как магнитом притягивал тех, кто бывал в нем во время войны. Но постепенно связи ослабевали. В 1962 году умерла бабушка, а вскоре снесли дом. Часть пустыря, что примыкает к улице Ударников, отвели под гараж, большая часть стала угольным складом. Железнодорожные ветки восстановили и построили какие-то производственные помещения. Но тут грянула перестройка. То, что можно увидеть сейчас на месте, где когда-то стоял наш дом, мне горестно описывать. Такого беспорядка не было, наверное, и после гражданской войны. Часть водяной балки засыпали, да так, что перекрыли доступ воде к подземным трубам ливневой канализации, проложенным под улицами Ударников, Мельничной, Дальницкой и далее к полям орошения. Поэтому оставшаяся часть балки превратилась в вонючую помойку, к которой примыкают жилые постройки Дачи Дашкевича, как и ранее, с туалетами во дворе. Ужасающая антисанитария почти в центре города. С другой стороны балки зияют пустыми глазницами выбитых окон бывшие производственные помещения. Железнодорожные ветки то ли демонтировали, то ли разграбили и сдали на металлолом. Везде кучи строительного мусора. И эту печальную картину лишь усугубляет скособоченная лестница, спускающаяся с перрона железнодорожной станции, в «никуда». Готовая декорация для съемок римейка фильма «Пикник на обочине» по Стругацким.

Сейчас там строят объездную дорогу. Прямо по водяной балке.
2177

Комментировать: