Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -6 ... 0
днем 0 ... +2
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

Бродвей, или КВН

Среда, 20 января 2016, 12:35

Александр Генис

Открытый город, 15.01.2016

Имя бывшего рижанина, а ныне гражданина Америки Юрия Радзиевского на памяти у всех, влюбленных в КВН. Юрий попал в Книгу рекордов КВН как самый популярный капитан. В далеком 1973-м он уехал из Риги в Штаты и стал там самым молодым советским миллионером. Именно прежний опыт привел Радзиевского к успеху. Он создавал маркетинговые рекламные агентства и их успешно продавал.
Сейчас он владелец процветающего агентства GlobalWorks Group. В его американском офисе трудятся 75 человек. У компании есть отделения в Сингапуре, Корее, Латинской Америке.
Другой наш знаменитый земляк — Александр Генис — познакомился с ним в 1977-м, когда сам перебрался в Америку. Тогда и выяснилось, что Юрий Радзиевский учился и писал диплом у папы Александра, преподавателя знаменитого Рижского института инженеров гражданской авиации.

За ночь до перелета в Америку она мне приснилась. Титановые стены, алюминиевые купола, платиновые колонны: «Туманность Андромеды» в интерпретации студии Довженко.

Хотя и мое, и предыдущее поколения грезили об Америке, я совсем не мог себе ее представить. Книги не слишком помогали. Ведь Хемингуэй, как Тургенев, предпочитал Париж, а Фолкнер, как Искандер, писал о Юге. Из всех американских художников я хорошо знал одного Рокуэлла Кента, но он рисовал Гренландию. Американское кино мне просто не нравилось. Гордясь экстравагантным вкусом, я не мог найти больших различий между Голливудом и той же студией Довженко, которая ведь тоже иногда снимала великолепное кино, если за него брался Параджанов.

В американских фильмах меня раздражало то же, что и в советских: предсказуемость, неизбежная победа добра над злом и вымысла над реальностью. О последней я, естественно, ничего не знал, но в ту, что показывали, твердо не верил. Голливуд, казалось мне, сразу лакировал действительность и разоблачал ее, особенно в картинах с социальным контекстом и бунтарским подтекстом, которые чаще других пробирались на отечественные экраны. С телевизором было еще хуже. Из заокеанских репортажей мы внесли только то, что безработные ходят в нейлоновых сорочках, которые стоили 25 рублей, продавались по блату и котировались на уровне водолазок, называемых в Риге битловками.

Беззащитный перед американской мечтой, я твердо знал лишь то, что лечу в страну будущего. Оно манило меня с тех пор, как я вычитал в сталинской фантастике про анабиоз, позволяющий проспать век, чтобы сразу оказаться в коммунизме. Когда мне исполнилось семь, этот срок сократил до 20 лет Хрущев. Теперь мне предстояло увидеть, что он имел в виду. Страна была другой, но будущее, тайно надеялся я, — то же. Боясь его прозевать, я всю ночь не спал, вглядываясь в иллюминатор Боинга. Не я один, судя по тому, что салон взорвался овацией, когда самолет приземлился в аэропорту Кеннеди.

За его пределами стояла осень. Поздний октябрь не красил город и не скрывал его убожества. Это была нелюбовь с первого взгляда. Обида залила душу доверху: меня привезли не в ту Америку. Пока автобус пробирался сквозь низкие пригороды, я терпел и стал роптать, когда пошли многоэтажные дома с пожарными лестницами снаружи. Уродуя каждый и без того убогий фасад, они придавали целым кварталам подсобный вид, выворачивая улицу наизнанку.

Не имперская Вена, не вечный Рим, и, конечно, не Старая Рига, Нью-Йорк выглядел захудалым и допотопным. Еще и потому, что в бродвейский отель «Грейстоун» нас привезли к ночи и задворками. В обклеенном мутными обоями номере узкая кровать прижалась к одинокому стулу и облезлой тумбочке. В углу стояли кукольный холодильник и электрическая плитка, позволявшие заняться домашним хозяйством. Окно выходило в спину кирпичному дому. Лампочка была тусклой, пахло химией, из стены торчало неработающее железное устройство неопределенного назначения.

— Газовый рожок! — внезапно осенило меня, и я, наконец, сообразил, в чем дело: со времен «Сестры Керри» тут ничего не изменилось.

Будто соглашаясь, на пятнистый ковер дерзко выбежал бурый таракан. Я не стал его давить — как первого американца, зашедшего в гости.

2.

Утро началось с дилеммы: аптаун или даунтаун? Верх звучал лучше низа, и, выйдя из вестибюля на Бродвей, я уверенно повернул направо, не зная, что там начинается Гарлем. В те времена он считался дном и выглядел соответствующе. За 96-й начинались трущобы. Выбитые окна заслоняла фанера, целые защищали решетки. Белых не было вовсе, черные говорили мне Wellcome. От смятения я решил закурить и обнаружил, что оставил в номере спички. Это означало, что пришла пора говорить по-английски.

Я готовился к этому моменту, сколько себя помню. В школе меня мучили, заставляя не только читать, но и пересказывать Moscow News. Однако статьи о передовиках, написанные на советском английском, не поддавались переводу, и я не поднимался выше тройки. Зато дома со мной занимался языком отец по оксфордскому учебнику, предназначенному для колониальных народов. Изо дня в день я следил за жизнью Тома и Мэри, помогая им вставлять в беседу пропущенные слова, чаще всего — глаголы. Поднаторев в науке, я добрался до первого американского автора — армянина Сарояна. Адаптированный до недоразумения, текст состоял из диалогов и походил на разговорник. Теперь настал момент истины и я, собрав в кулак волю и грамматику, обратился к хозяину табачного киоска:

— Can I buy a box of matches?

— Nope, — отрезал он, и я зашатался от ужаса.

Заметив мое отчаяние, продавец улыбнулся и протянул спички, объяснив, что в Америке они не продаются, а даются даром.

Витиевато поблагодарив, я с наслаждением закурил, от чего хозяин опять посуровел. Чуть позже мне сказали, что по запаху «Прима» не отличается от марихуаны. Тем не менее, первый, после встречи с тараканом, контакт с Америкой завершился победой, и я вернулся к «Грейстоуну», чтобы попытать счастья в другом направлении.

Спускаться по Бродвею оказалось куда интереснее, чем подниматься. Улица все больше походила на бульвар, и дома росли с каждым блоком, пока я не дошел до «Ансонии». Доходный дом был размером с замок и походил на него. Снизу кованая ограда и внутренние дворы, сверху — бастионы. Окна прорезаны в метровых стенах, заглушавших Карузо и Шаляпина, которые жили здесь до войны. «Ансония» ненадолго примирила меня с Нью-Йорком.

— Этот странный город обладает ветхим шармом купеческой роскоши, — смягчился я, — не хуже ГУМа.

Но это не меняло дела: я по-прежнему не находил в Нью-Йорке ничего общего с Америкой. Другие, конечно, тоже, но по иным причинам. Мне не хватало будущего, для остальных его было слишком много.

Не дойдя до небоскребов, я свернул с Бродвея в парк, который оказался Центральным и необозримым.

— Эту часть города, — объяснил я себе, — просто забыли построить.

Той осенью прямоугольная дыра в полсотни кварталов не обещала ни культуры, ни отдыха. Сырой ветер продувал аллеи насквозь, пальто у меня не было, знакомых — тоже. Я чувствовал себя чужим на празднике жизни, который все больше походил на будни.

Ориентируясь по солнцу, а не по манхэттенской топографии, я добрел до юго-восточного угла, где неожиданно встретил старого друга — пруд из повести Сэлинджера «Над пропастью во ржи». Надо признаться, что я любил Холдена Колфилда больше всех американцев. У нас он считался своим в доску. Пользуясь ею, мы без труда перебирались через океан к пруду в Централ-парке, где улетали или не улетали на зиму утки. Я долго глядел, как они лениво плавают по не замерзшей пока воде, будто сами не знают, что им делать.

— Оставаться, — решил за них я, — и терпеливо ждать, когда настоящая Америка слипнется с вымышленной в одну страну, уж такую, какая получится.

И тут меня окликнул Радзиевский.

3.

В юности я болел КВНом и возглавлял все команды — от пионерского лагеря до филологического факультета. Самое успешное дитя оттепели, КВН пережил все геополитические катаклизмы, включая эмиграцию. Приспосабливаясь к любой широте, долготе и режиму, он вмещал изрядную часть отечественной смури и умел на все вопросы отвечать невпопад:

— Что такое брак по-итальянски?

— Макароны из кукурузы.

Не удивительно, что в юности моим героем был легендарный капитан рижской команды Юра Радзиевский, учившийся у моего отца и писавший у него диплом.

Вечером мы пришли к нему в гости. Сидя в двусветном зале, который он непонятно называл лофтом, мы вежливо отнекивались от предложения купить такой же по соседству и по дешевке. За ужином Юра делился опытом выживания в Новом Свете:

— Америка, — объяснял он, — тот же КВН. Чтобы попасть в ее клуб, надо быть веселым и находчивым.

Именно прежний опыт привел Радзиевского к успеху, когда, не видя других перспектив в Нью-Йорке, он решил заняться техническим переводом — с русского и на русский. Юра собрал нескольких единомышленников и стал искать заказы, пока не нашелся один — огромный, завидный, связанный с нефтью и рассчитанный на много месяцев хорошо оплачиваемой работы. Обходя конкурентов, Юра снизил цену настолько, что заинтересовал заказчика, но и вызвал его подозрение. В тот же день клиент захотел посмотреть на переводчиков в деле. С утра Радзиевский снял пустую контору на Пятой авеню, арендовал мебель, рассадил друзей и родственников за привезенные столы, оставив себе самый большой с табличкой «Президент». Он успел напечатать визитные карточки, в стакане стояли ручки с названием несуществующей фирмы. Липовые сотрудники не поднимали головы над грудами пустой бумаги. Сам Юра источал сдержанную уверенность. Убедившись, что все в порядке, клиент решил тут же завершить сделку, позвонив в свой офис. Он снял трубку в чехольчике с надписью Radzievsky, но гудка не было. Даже в Нью-Йорке нельзя провести телефон за полдня. Попав впросак, Юра перевернул доску и объявил шах, оказавшийся матом.

— Три часа назад, — сказал он, обводя руками фальшивый офис с остолбеневшими от ужаса подельниками, — ничего этого не было. Если я сумел организовать такую фальшивку, то неужели не справлюсь с вашим заказом?!

Контракт подписали, и скоро бизнес разросся, языки размножились, Юра стал ездить на Роллс-Ройсе. Но как только число сотрудников перевалило за дюжину, в дело вмешались власти.

— В штатное расписание всякой фирмы, достигшей такого размера, — сказал Юре федеральный чиновник, — обязательно должны быть включены представители ущемленных национальных меньшинств.

— Никаких проблем, — обрадовался Радзиевский, — тут другие не работают, все — из меньшинства, и именно что ущемленного: даже с арабского у нас переводят евреи.

Ему посоветовали не валять дурака, а взять негра, и Юра быстро нашел одного, пьющего, из университета Лумумбы.

— Я ж говорю, — завершил он эпопею, — Америка — КВН, и главное — не принимать ее всерьез.

В отель я вернулся обнадеженным, задумывая втюхать простодушным американцам свою дипломную работу «Мениппея у Булгакова».

4.

Тем холодным октябрем 1977 года я вгрызался в Манхэттен, как червяк в яблоко, не догадываясь, что оно служит символом Нью-Йорку, в величие которого мне никак не верилось. Возможно, потому, что, словно Наполеон под Москвой, я напрасно ждал, когда мне вручат ключи от города. Без них мне приходилось самому подбирать к Нью-Йорку отмычку, и этот каждодневный труд еле оплачивался новыми впечатлениями.

Город все еще казался уродливым. К пожарным лестницам прибавились пожарные бочки с водой, которые я разглядел на крышах. Собственно, как профессионал борьбы с огнем, я должен был радоваться муниципальной предусмотрительности, но не того я ждал от Нью-Йорка. Обветшалый город не мог разобраться ни с прошлым, ни с будущим. Застряв в унылом безвременье Драйзера, Нью-Йорк был не столько старым, сколько старомодным — как фотографии в альбоме чужой бабушки. Не радовали даже небоскребы. Одни, как «Вулворт», отстали на три поколения и напоминали торт, другие — на два и походили, как это случилось с «Крайслером», на торчащую авторучку со снятым колпачком, третьи представляли современность и не отличались друг от друга. Даже в центре на улицы выползали ржавые эстакады, на которые выносились поезда подземки. Устав ездить под землей, они выскакивали на свежий воздух, прекращая грохотом беседу. Впрочем, говорить мне особенно было не с кем, и я убеждал сам себя полюбить в этом городе хоть что-то, кроме музеев.

Лед тронулся, когда я обнаружил, что у Нью-Йорка есть карманы, в которых на средневековый манер устраивались гетто для ремесленников и чужеземцев. На 36-й улице торговали пуговицами. Цветочная 28-я казалась оранжереей. Бриллиантовая 47-я говорила на идиш. В Чайнатауне старики играли в маджонг и подпевали Пекинской опере. Расцвеченная, как елка, маленькая Италия притворялась «Крестным отцом» и пахла кофе. Нью-Йорк закоулков выглядел интересней и честней. Как я, он был иностранцем, только без комплексов. Нью-Йорк ведь не стремился стать американцем и равнодушно позволял каждому найти себе угол.

Мой был еще незанятым, пока я не прибился к своим на первой русской тусовке, по-местному — party. Выпивали стоя, водку — безо льда, вино — из четырехлитровой бутыли, закуской считались орешки. Разговор шел о знакомом — книги, политика, козни начальства. Не умея вращаться с бокалом, я отошел к стене, где скучал человек со знакомой внешностью. Присмотревшись, я ахнул: Барышников.

— Sveiki, — сказал я по-латышски, надеясь, что звезда приветит земляка.

— Здрасьте, — ответил Барышников без энтузиазма и, узнав новенького, спросил из вежливости, всего ли хватает.

— Еще бы, — похвастался я, — нам дают три доллара в день: сигареты, сосиска и сабвей в одну сторону.

— А у меня, — вздохнул Барышников о своем, — мосты обвалились и конюхам не плачено.

Приободрившись от чужой беды, я понял, что у меня все еще впереди.

Нью-Йорк
9263

Комментировать: