Наша камера
на «Ланжероне»
Лобода Лобода
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -2 ... +2
днем 0 ... +3
Курсы валют USD: 25.638
EUR: 27.246
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

Андрей Вознесенский: «Уходят натурщики, а написанные с них шедевры остаются»

Среда, 5 июня 2013, 11:00

Аркадий Ромм

Юг, 25.05.2013

В мае поэту исполнилось бы 80 лет

Он ворвался в поэзию стремительно, как мотогонщик по вертикальной стене. Со словами: «Мы родились не выживать, а спидометры выжимать». Популярная французская газета назвала его лучшим поэтом современности. Произведения вошли в школьные учебники. Поэма о любви стала первым и самым популярным русским мюзиклом, пережившим не одно десятилетие. Его стихи переводил Роберт Кеннеди. Поэт дружил с Пабло Пикассо и с Артуром Миллером, был знаком с Марком Шагалом и другими величайшими художниками мира. Беседовал с выдающимися философами Мартином Хайдеггером и Жаном-Полем Сартром.

С Андреем Андреевичем мы встретились летом 2003-го, когда он приехал в Одессу. В последний, как оказалось, раз. Ему было уже за семьдесят. После тяжелой болезни он с трудом говорил, держался, можно сказать, на характере. И во время своего выступления в Русском театре, которое шло не один час, ни разу не воспользовался креслом, что стояло рядом с ним.

На следующий день с помощью директора театра Александра Копайгоры я взял у него интервью. А после беседы мы полдня провели вместе с Поэтом, колеся по Одессе.

Первым делом я спросил Андрея Андреевича: можно ли стать настоящим поэтом, будучи благополучным человеком? По мнению Андрея Вознесенского, у Гете было внешнее благополучие, у Пастернака тоже внешнее, по сравнению с Мандельштамом. Однако большой поэт не может быть благополучным, его неустроенность — внутри.

У Пастернака, вспоминал он, было особое, маяковское восприятие метафоры. Однажды совсем еще юный Андрей принес ему стихи. Тот сказал, хорошие стихи. Если бы они были моими, я бы взял их в свой том. Но начинающий поэт шел домой и думал, что такие стихи — не его. Два года ничего не писал. А потом появились строки:
«Я — Гойя». Помните? «Глазницы воронок мне выклевал ворог, слетая на поле нагое. Я — горе».

— Как бы вы определили наше время, Андрей Андреевич?

— Время безвременно. Живем по циферблату, в котором отломана часовая стрелка, да и минутная тоже. Мы — люди с секундным суетным кругозором.

— В слове «Москва» вы выделили буквы СКВ — свободно конвертируемая валюта.

— У нас во всем идет пересчет на валюту. Это не лучший вариант для России, хотя с другой стороны — космополитизм. При этом пятимся в свое будущее задом наперед. Запад развивает технологии, а мы к волчьему капитализму идем. Назад, к «чугунке» — чугунной железной дороге. А если с игрой сравнить, то в прятки играем. Причем с завязанными глазами — все.

— К семидесятипятилетию нашего земляка Валентина Катаева вы написали о его зрачке, — говорил я Андрею Андреевичу. — Чей зрачок смотрит на вас теперь?

— Зрачок Николая Второго. Я в Свердловске был в подвале, где его расстреливали. И там есть решетка, на которую они глядели. И сделан глаз. И вот эта решетка смотрит на меня, потому что я очень люблю Николая Второго. И еще смотрит на меня Пастернак.

— Ваш сборник стихов предварил своим вступлением Валентин Катаев. Кого еще из одесских писателей вы цените?

— Вся наша литература вышла из Одессы. Бабель, Катаев, Багрицкий… Эти имена знает каждый. Сегодня для меня Одесса — это Михаил Жванецкий. Еще когда он только начинал, я говорил — это настоящая литература.

— Кто из украинских поэтов вам нравится?

— Я очень люблю Ивана Драча. Из Харькова не так давно два автора прислали чудесные стихи.

— Что на ваш, Андрей Андреевич, взгляд могло бы стать символом украинско-российской дружбы?

— Книга на русском языке. Его знают в обеих наших странах.

— А из современных российских поэтов кого бы вы выделили?

— У нас есть Константин Кедров (номинирован на Нобелевскую премию в области литературы. — А.Р.) и многие другие. Они прекрасны. Но пока не засветились на небосклоне, чтобы все о них узнали.

Вообще сейчас много читают. Мы же читали Цветаеву, Мандельштама, когда они были запрещены. А теперь запрета нет.

— В молодости вы дружили с Евгением Евтушенко и Беллой Ахмадулиной. Но он сказал, что вы теперь не встречаетесь.

— Да, у меня сейчас с ним отношений нет, к сожалению. Он неустроенный человек, ему трудно. И конфликт заложен в его характере, он ищет выход, в том числе конфликтуя и с Беллой Ахмадулиной, и со мной, и с Василием Аксеновым.

Однажды, когда я опубликовал о нем статью, он мне позвонил: «Андрей — это лучшее из того, что ты в жизни написал». Я сказал: Женя, у меня нет брата. Давай будем братьями! Увидимся и не будем расставаться. И вот я надел галстук, пришел, как договорились, в шесть вечера. Он появился в половине восьмого. «Наехал» на меня. И пошел дальше.

— Не мешала ли вам в общении с Робертом Рождественским его внутренняя близость к власти?

— С Рождественским мы не дружили. При этом он был честным человеком, верил в то, что писал. Боролся с подлостью, как умел. И знаете — был богатым: за песни хорошо платили.

— Рассказывают, ваш род имел прямое отношение к церкви.

— Во мне иногда говорит грузинская капля крови. Когда русские покоряли Кавказ, они брали к себе детей. И мой прадед был увезен в Муромский монастырь. Он подрос, и после окончания семинарии женился на русской. Был такой обычай — жениться. Его сын тоже потом женился на русской. Прадед сохранял святые мощи. Его расстреляли. Так он стал мучеником, представленным к канонизации. Старшие в нашем роду — мой внутренний эталон.

— Что цените больше всего в человеческом характере, что не приемлете?

— Не приемлю ложь. А ценю в женщине — красоту и безоглядность, в мужчине — уверенность в себе и чувство риска.

— На встречи с «вашими» женскими качествами вам везло?

— Да.

— Обычно вы неохотно говорите о своей личной жизни.

— Когда она проникает в стихи, то становится достоянием читателей. А так трепаться не стоит.

— Почему не пишете стихи против власти? Боитесь?

— Я вообще-то не из пугливых. Сейчас, когда не боятся, поэзия должна быть чиста от всего. Кстати, Лермонтова застрелили не тогда, когда он писал свою публицистику, а после того, как, коснувшись Демона, написал: «Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу…»

— Вы любите розыгрыши?

— Еще совсем молодым писателем в Крыму я оказался в компании Константина Паустовского, Виктора Некрасова и одного крымского писателя. У меня было привезенное из-за границы устройство, которым можно сымитировать радио. И договорившись с Виктором Некрасовым, я пошел в санузел. А он сказал, что сейчас по «Голосу Америки» буду выступать я. И когда в условленное время Некрасов включил «радио», я стал «поливать» наших писателей. О Паустовском сказал, что он, как Эренбург, считается признанным писателем, хотя по-настоящему писателем не является. Он еще хуже Брежнева.

Когда я вернулся, Константин Паустовский заявил, что не желает сидеть со мной за одним столом. Тут Некрасов и признался, что это шутка. Ах, шутка, вскипел крымчанин, если так шутишь, то нас не уважаешь. И врезал кулаком Некрасову так, что рассек губу. Потом, когда Виктор Некрасов умер, он и в гробу лежал с рассеченной губой. А я с тех пор никого не разыгрываю.

— Вы упомянули о загранице. Вероятно, побывали там до того, как Никита Хрущев орал вам: «Вон из страны!».

— Впервые я оказался в Америке в туристской группе. Страна меня потрясла. Об этом моя поэма «Треугольная груша». Собственно, ошеломление потом не ушло, за что и досталось от Никиты Сергеевича Хрущева. Когда он орал на меня: «Тоже мне, Пастернак нашелся! Антисоветчик!» — это было не просто пересечение двух линий, «царской» и поэтической. Это была высшая точка, кульминация противостояния поэзии и власти. Выше некуда!

— Фото орущего на вас руководителя страны обошло весь мир. И случай этот вошел в историю. Вы помните о тогдашних своих ощущениях?

— Когда меня пригласили в Кремль на встречу с интеллигенцией, было приятно. Но когда Хрущева понесло, приятного было мало. Однако через много лет я прослушал аудиопленку с записью того разноса и поразился спокойствию своего голоса. У Хрущева был микрофон и у меня микрофон. Видимо, сказалась стадионная привычка быть спокойным.

— А как удалось отыскать эту пленку?

— В Государственном архиве, в Пензе. Об этом узнал знакомый журналист. Поехал и купил копию. А исходник потом размагнитили. Так что оказавшаяся у меня запись — редкая.

— Не было ли у вас мысли после распада страны, когда появилась возможность уехать на Запад, воспринять тот крик Хрущева «вон из страны!» как совет?

— У нас такая интересная напряженная жизнь, что жалко покидать ее даже на короткое время. Черный кайф какой-то во всем этом есть. Однако главной моей ошибкой было, что я не знал народа, его криминальной сути. Считал, что если езжу по стране и читаю стихи, то знаю людей. Я ведь читал студентам, интеллигентам. Это другой народ был. А потом поперла темная сила — криминал. И я понял, что, может, ошибся.

— Для вас смена поколений болезненна?

— Уходят натурщики, а написанные с них шедевры остаются. И настоящий поэт не может быть «поэтом поколения». Блок — поэт какого поколения? А Пастернак? Я вообще не думаю об этом. Я просто пишу… Молодежь следует традициям хулиганской культуры Маяковского, Есенина, Оскара Уайльда.

— Как вы считаете, что читателей в вашей поэзии привлекает?

— Я думаю, что непереводимая душа. Каждая страна имеет свой заряд. Наша — литература, поэзия. В Германии — философия, во Франции — живопись.

— Настоящее искусство может быть и ради денег?

— Полагаю, да. Вот Сальвадор Дали работал для денег и одновременно создал великие произведения искусства. Но есть и те, кто сидят в своих мастерских и думают только об искусстве, совершенно коммерцией не занимаются.

— Ваши «Миллион алых роз», «Ты меня на рассвете разбудишь» стали песенной классикой. Не кажется ли вам, что тексты иных популярных песен плохо сказываются на мировоззрении молодых?

— Хочу верить, не так все плохо. Есть у нас рок с очень хорошими текстами. Есть Гребенщиков. Многое идет от Гумилева и от ленинградской школы поэзии. А попса была всегда, и она будет. Это закон. Но закон и то, что выходят серьезные вещи массовым тиражом.

— Вас называют гражданином соединенных чатов. Верите ли вы предсказанию, что компьютеры заменят книги?

— По-моему, это бред полный. Интернет чем хорош? Он снимает границы, и уничтожает барьеры. Не только цензурные, но и государственные.
4580

Комментировать: