Наша камера
на «Ланжероне»
Loboda Loboda
в Садах Победы
Погода в Одессе сейчас -2 ... -1
утром -3 ... +1
Курсы валют USD: 0.000
EUR: 0.000
Регистрация
Фильтр публикаций
Все разделы
Публикации по дате
Дата:

Ах, Брайтон…

Понедельник, 29 декабря 2014, 09:55

Даниил Шац

Всемирные одесские новости, 11-12.1990

Лицом к лицу с Америкой

Если когда-нибудь темой для драматурга станет эмиграция, если героями спектакля будут одесситы, перелетевшие океан, то местом действия, конечно же, станет Брайтон-Бич. Маленький Брайтон-Бич, зажатый между двумя громадинами: Нью-Йорком и океаном.

И по жанру это, конечно же, будет мюзикл, веселый и грустный одновременно, как сама эта улица, улица – легенда одесской эмиграции.

«Что вы волнуетесь? Ну, так вам уже за шестьдесят, дай вам Бог здоровья, ну так вы не знаете этого американского языка, как, например, Рейган, так что, повеситься? Поезжайте в Брайтон – и все. И вам будет хорошо. Там все говорят как на Молдаванке и даже интеллигентней, поверьте, я не первый раз в Штатах».

«А де этот Брайтон? Может, это совсем далеко от Бруклина. Мои внуки, амозл, живут в Бруклине».

В приемной американского посольства тесновато, и эти две старушки сидят рядом со мной и разговаривают, бережно прижимая папки с документами к животам.

«Ой, ну что вы говорите, мадам. Бруклин это Бруклин, но Брайтон тоже Бруклин. В крайнем случае, возьмете себе сабвей за доллар, и думаю, что у ваших внуков найдется доллар для такой бабушки, как вы!».

«Я знаю? Один зубной техник, другой спекулянт на квартиры. Я не знаю, с кем он имеет дело, но там в жэках сидят нечестные люди, и они вместе продают квартиры. Я так боюсь за него, он еще такой молодой, а уже такие дела. Я как узнала, так и решила: поеду и уговорю его. Это же только представить себе – люди стоят в очереди, стахановцы, ютираны. Я сама двадцать лет стояла с покойным мужом, вам на долгие годы…».

…На Брайтон-бич я попал через месяц после приезда. Я жил в Филадельфии, побывал в знаменитом Атлантик Сити, в Вашингтоне. Я видел Белый дом и Вашингтонскую Национальную галерею. Проиграл десять долларов в роскошнейшем казино Харрас, ел в японском ресторане. Слушал корифеев джаза на фестивале, обошел все этажи великолепного Трамп-тауэра, посмотрел мюзикл на Бродвее. И однажды в очередной приезд в Нью-Йорк мой Сын сказал голосом скучным и как бы в пространство:

– Ты, кажется, хотел на Брайтон. Есть немного времени, пожалуй!.. Я, правда, не знаю, будет ли тебе там интересно, вот завтра мы едем...

Он лукавил, мой Элегантный и Деловой Американец – Сын, сидя в своем элегантно-деловом «мерседесе», и голосом скучным говорил, потому что знал, что мне это интересней, чем центр имени Кеннеди. Тем более, что я его уже видел.

Мы недолго ехали, сначала по широкому проспекту, потом по набережной океана мимо каких-то зданий без света и оттого казавшихся брошенными, выехали на неширокую улицу, остановившись напротив ярко освещенного магазина.

– Русская гречневая каша из Одессы!.. Покупайте русскую кашу из Одессы. Пусть ваши чилдрен будут вам здоровы!

Текст был наш, акцент был непонятный. Голос высокий и гортанный.

И в следующую минуту я увидел нечто невероятное: индус в белоснежной чалме и с такими же зубами помахивал прозрачным пакетом родной советской расфасовки.

Лозунг «Хинди – руси, бхай, бхай», такой популярный в шестидесятые годы, наконец, обрел свою реальность на Брайтон-Бич. Индус орал свой текст на русском, английском и, я подозреваю, на плохом идише, тем самым утверждая великую идею интернационального братства вокруг пакета гречневой крупы.

Я оглянулся. Для такой крупной международной акции человечество могло выбрать улицу и получше, во всяком случае почище. Дома на Брайтоне невысокие, улица неширокая, над проезжей частью эстакада метро. Время от времени эстакада вздрагивала, в ее чреве грохотал поезд, уносясь к океану или, наоборот, к великой американской мечте Манхеттену, и тогда сквозь уличный шум все-таки можно было услышать: «Люба, Любонька, целую тебя в губоньки за то, что ты поешь как соловей. Сегодня ты на Брайтоне сверкаешь, а завтра можешь выйти на Бродвей».

Из песни я понял место Брайтона в шкале престижности культурной жизни Нью-Йорка.

Времени было немного, и следовало бы узнать, что дают из продуктов в этот поздний час на Брайтоне, тем более что время ужина приближалось. Я вошел в двери магазина...

Прошу прощения у моего читателя. Вообще-то я люблю «Привоз». Мне нравится быть актером этого неожиданного театра, мне нравится все, что там продается, и слава богу, как говорят в Одессе, я живу с «Привоза», пока живет сам «Привоз», а он будет жить всегда, дай ему господь благоденствия и снабди его продуктами.

Кроме того, я успел побывать в тех самых американских супермаркетах, в которых, говорят, падают в обморок высокие руководители нашей административно-командной системы, понимая: час расплаты уже наступает, и никакими оправданиями – «Лишь бы не было войны», «Дайте нам семена настоящие» и, наконец, «А у них негров линчуют» – пощады они себе не вымолят.

Так вот, дорогой читатель, еще раз прошу прощения – меня не удивишь, но...

…Сначала мой взгляд уперся в штабель, состоящий из банок баклажанной икры Одесского консервного комбината. «Ну и ну, – подумал я, – стоило лететь в Америку, переплачивая безумные деньги за билет, стоило дрожать в ОВИРе, ласково заглядывать в глаза консульше в посольстве, ночевать в Шереметьево в окружении сынов Кавказа, ожидающих очередного подвоза компьютеров, и все для того, чтобы купить за три доллара банку родной баклажанной. Нет. Никогда. Приеду и погуляю всласть».

Но как камера в замечательных документальных фильмах, которые писал сам, и в которых рассказывалось о невероятных успехах нашего сельского хозяйства и счастливой жизни горожан, мой взгляд панорамировал по полкам, и я постепенно начинал понимать, что попал не туда. Что я совершенно незаслуженно, поправ всю субординацию, оказался в спецраспределителе ихнего американского партаппарата. Что охрана меня просто проморгала на входе, и что через минуту меня выпрут не только из этого магазина, а вообще на 101-й километр города Нью-Йорка или даже из Америки.

Черные, размером в сливу, плавали маслины в оливковом масле, серебрились жирные спинки дунайской селедки и каких-то невиданных мною лососевых и осетровых, квашеная капуста и фаршированные синие, гроздья колбас сухих, печеночных, языковых и каких-то, о которых знал и забыл, казалось, навсегда, и мясо базарное копченое, и сало, и давно забытые бычки в томате, и «Куяльник», ну честное слово, «Куяльник» рядом с «Боржоми», и икра черная, и икра красная...

Но не это великолепие поразило меня в самое сердце. Главным и совершенно удивительным зрелищем были продавщицы. Их было много в этом сравнительно небольшом, заставленном продуктами магазине. Они споро двигались, несуетливо помогая друг другу, и все улыбались. Все – всем! Честное слово. И притом они разговаривали по-русски, с нашим замечательным распевным чуть еврейским, чуть украинским акцентом.

И тут только до меня дошло. Да это же все наши, вот же стоят, улыбаются: «Вам, может, с этого бочка отрезать, а? Ой, у нас сегодня форшмак, я такой дома не сделаю, свесить паунд или лучше половину, а завтра снова зайдете. Клава, вас что-то пару дней не было, вы ездили к Софе, как она?..».

Это же наши! Наши в условиях свободы, изобилия, любви – потому что ничто не может существовать в отдельности в этом триединстве, только вместе.

Я плакал, как плачут мои соседки по коммуне на индийских фильмах. Я вспоминал маму, которая приносила из своего ветеранского магазина курицу, вернувшуюся из мест заключения, и мешочек крупы, густо сдобренной мусором, и при этом повторяла: «А чего жаловаться, сыночек, ты просто не знаешь, но бывало и хуже, и ничего, лишь бы войны не было». Так и умерла, ни войны не дождавшись, ни достатка.

– Ну, что будем брать, старик? – сказал мой Ироничный и Элегантный Сын, довольный произведенным эффектом.
– А ничего, – сказал я зло. – Впрочем, нет, возьму-ка я за свои кровные обменные – банку баклажанной икры!

– Баклажанной так баклажанной, – сказал сын, потому что ироничным он был еще больше чем элегантным.

И я, прижимая к боку банку, сел в «мерседес». Утром я удрал от всех планов и предложений, от друзей, родственников и собственного сына. Я купил билет в метро за доллар и поехал на Брайтон. Сияло солнце, и улица была заполнена людьми, и сразу же исчезло всякое напряжение.

– Слушайте, вчера взяла у Яна свежую рыбу, сделала фиш. Может, зайдете с Фимой, а?
– На четырнадцатой большой сейл в обувном, бразильские туфли по пять долларов продавали.
– Куда едете на викенд?
– Никуда. У Алика день рождения, устроим барбекю на бэкярде.
– Вчера в траффике час простоял, родные дороги вспоминал. Они хоть хуже, зато машин меньше.
– Ребята, кто Васю видел, он вчера от меня на своей «нисане» кирной в дупель уехал, не дай бог что случилось.
– Что ты нервничаешь, с его иншурэнсом я бы на ракете летал.

Брайтон, Брайтон...

Маленькие магазинчики, кафе, ресторанчики, какие-то мастерские что-то шьют, тут же продают, и хотя магазины забиты, и индустрия работает на всю мощь, находится спрос, и все это живет, дышит, развивается, кормит.

Говорят, что полтора десятка лет тому здесь был кошмарный район, куда вечером не рисковали заходить и полицейские, но зато квартЫры стоили дешево. Вот сюда и устремились наши с вами земляки, у которых кроме пособия ничего не было. Им ли, жившим на Молдаванке и Ближних Мельницах, на Пересыпи, спуске Кангуна и Приморской, познавшим прелесть поселка Котовского и НАТИ, им ли бояться криминогенных зон Нью-Йорка. Тем более что квартиры были совсем не-плохие. Вот и стали они постепенно вытеснять «коренное» население. И живут они с теми же черными пуэрториканцами теперь рядом, и подселились к ним корейцы, труженики каких поискать, – все углы зазеленели, зацвели их овощными и фруктовыми лавочками, и прижились рядом итальянцы в пиццериях и индийцы в маленьких, круглые сутки работающих магазинчиках, и живут дружно, и ходи по Брайтон-Бич теперь ночью как днем – вот это называется интернационализм, а не лозунги и вселенские конгрессы.

Сам мистер Коч, самый «долгосрочный» и любимый всеми мэр Нью-Йорка, благодарил русскую колонию на Брайтоне по телевидению за возрождение этого района. А мистер Коч знает, за что благодарит.

И стал этот район теперь и престижным, и дорогим. С той стороны, где океан, строят дома высокие, многоэтажные, с подземными гаражами, с окнами на океанскую гладь. А у подъездов сидят наши одесские старушки вперемешку с черными бабушками, пожилыми женщинами в сари, и бог знает на каком таком общем языке перемывают кости соседям.

Их дети делают дела.

Разные: большие и маленькие. Свои и чужие. На хозяина или на себя, на чек или на кэш. В общем, заняты все. Безработицы нет. Кто хочет, тот работает.

И в который раз задаешь себе вопрос: ну почему? Почему нужно искать где-то место приложения своих сил, своих знаний? Вот же, сколько бьюсь над тем, чтобы организовать в родном городе, в родном Жовтневом районе культурный центр, чтобы и маленький зрительный зал, и выставочный, и кафе для семейного отдыха, и небольшой салон для общения. Куда там, трех предрайисполкомов пережил, наконец, пришли избранники народа – эти уж, казалось бы, должны понимать – ну, некуда дальше без этого. Нельзя жить жэковской культурой. И все впустую. А самая высокая вывеска на Брайтоне на русском языке:

«Школа искусств имени Дмитрия Шостаковича. Культурный центр».

Впрочем, я не об этом. Бог с ним, с центром культуры и с Жовтневым райисполкомом. Лишь бы войны не было...

И еще одна вывеска: «Черное море».

Вхожу – и понимаю, что выйти нужно немедленно, по-тому что с деньгами не очень, а пережить невозможно. Книги… И какие – Гумилев, Мандельштам, Цветаева, шесть томов Ахматовой, шесть томов Солженицына, Бродский, последняя книга Войновича, альбом Неизвестного.

Много наших книг. Цены не такие уж и большие, но и денег не густо. Стою, смотрю. Покупают, выбирают, просматривают, опять же покупают. Для меня это показатель важный. Значит, уже не только о еде и одежке, не только об утверждении на новой земле думают, а о книгах, и к тому же на родном языке.

Брайтон – место удивительное еще и потому, что неожиданное по впечатлениям, встречам.

Встречи – это особый разговор. Ты не можешь пройти по улице, чтобы не увидеть кого-либо из знакомых.

– Даня, это ты? Боже...

Поцелуи, объятья. Господи, это же Ирочка Крыжак, и не просто знакомая, тайно влюблен был когда-то. В Одессе редко видимся, а тут посреди Америки...

– Ты давно здесь?
– Да вот, уезжаю, а ты?
– И мне домой скоро.
– Значит, в Одессе увидимся!..

Ее увозят ее знакомые, меня – мои. Увидимся в Одессе.

Из дверей медицинского центра вышел человек, за щеку держится – что-то с зубами. Меня увидел и тихо так, жалобно, сквозь зубную боль:

– Данька, неужели это я тебя вижу...

Гляжу – глазам не верю: Ян Софронский, наш журналист из «Знамени», знаменитый спортивный обозреватель, вместе на телевидении передачи делали.

– Ну как ты? Что?

– Да ничего, привыкаю помаленьку. Может, спортивное приложение к русской газете сделаю, может, ещё что. Посмотрим.

И снова Брайтон, и музыка из ресторанов, и запахи, как в хорошие времена в Одессе. И разговоры.

– Я пришла с медикейлом, а он говорит, продлить нужно. От бюрократ американский! Мне же зубы надо вставлять.

– А мне мост поставили. В денталцентре. Врач, хоть молодой и черный, но чтоб ему руки не болели, не хуже чем Краснопольский в третьей поликлинике на Троицкой.

– Виля открыл свое дело. У него теперь пирожковая на Брайтоне.

Пирожковая – это в окне на улицу форточка, и в нее вам дают пирожки с мясом, с капустой, с картошкой. Большие и вкусные. Каждый стоит доллар. Рядом со мной – на Чкалова и Лейтенанта Шмидта – молодые ребята держат кафе, называется «Чайка», там пирожки по пятьдесят копеек и даже вкуснее. Эти ребята, если бы держали кафе в Нью-Йорке, разбогатели бы, потому что работают профессионально и честно, а там это имеет свою цену. Я это не к тому, чтоб туда они ехали, я к тому, чтобы здесь ценили.

Ах, эта маленькая Одесса на краю Нью-Йорка! Я мечтаю когда-нибудь устроить телемост Приморский бульвар – Брайтон-Бич. Слева будет море, справа будет океан, и мы все будем вместе. Хоть часик, но вместе, и все.

Мой Элегантный Сын подкатывает, ювелирно паркуясь между двумя машинами.

– Ну что, старик, понравилось?
– Слушай, выходи, прогуляемся, я тебя с такими людьми познакомлю!
– Невозможно, старик, дела...
– Да плюнь, ну завтра закончишь. Ты посмотри, как здорово! Это же Одесса, переведенная на международный язык, останься.
– Не могу, отец, дела, да и не мое это. Твое. Lets go!

Одесса, ноябрь-декабрь 1990 г.
6646

Комментировать: